Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
Возможно, в будущем и другие авторитарные режимы предложат подобные пакеты мер. Китай может инвестировать в подходящий режим, чтобы смягчить наложенные на него санкции. Иран может организовать исламское повстанческое движение, чтобы свергнуть шаткое демократическое правительство. Венесуэла может поделиться опытом в международной торговле наркотиками, а зимбабвийцы — помочь с контрабандой золота. Как бы неправдоподобно это ни звучало, но это так. Мир, в котором автократии совместными усилиями удерживают власть, внедряют свою систему и вредят демократиям, — это не далёкая антиутопия: мы живём в нём прямо сейчас.
V.
Дискредитация демократов
«За последние десятилетия [270] под напором организованного сопротивления пали или зашатались многие диктаторские режимы — и возникшие внутри страны, и навязанные кем-то извне» {5}.
Так начинается книга «От диктатуры к демократии», культовый памфлет американского учёного Джина Шарпа. Шарп принадлежал к кругу пацифистов, борцов за гражданские права и антивоенных активистов 1950-х годов и к 1990-м стал идеологом ненасильственного сопротивления. Как ученик Ганди, Кинга и Торо, Шарп считал, что диктатуры выживают не благодаря необычным способностям или личностям диктаторов, а потому что большинство людей, живущих под их властью, апатичны или запуганы, и верил, что если люди преодолеют апатию и страх и откажутся подчиняться требованиям диктатора, то он больше не сможет править.
Шарп был прагматиком, а не мечтателем. Он выступал против насилия не только по моральным соображениям, но и потому, что считал его неэффективным в борьбе с диктатурой: «Каковы бы ни были достоинства насильственных методов, ясно одно. Те, кто на них полагается, выбирают вид борьбы, при котором угнетатели почти всегда имеют преимущество». Борцы за демократию, применяющие силу против авторитарного режима, обычно проигрывают, утверждал он. У них меньше оружия и ресурсов, чем у государства. Они редко способны создать армию. По мнению Шарпа, общественным движениям следует начинать с другого: с выявления ахиллесовой пяты диктатора, областей, в которых он слаб или уязвим. Нужно систематически консолидировать оппозицию, бороться со страхом и апатией, убеждать людей демонстрировать несогласие с режимом и лишать его лидеров легитимности. Цель — захватить власть, но мирным путём.
Книга «От диктатуры к демократии» впервые была опубликована в 1994 году в Бангкоке как руководство для бирманских активистов. Но советы Шарпа оказались применимы практически везде и в конце концов были переизданы почти повсеместно: на многих языках, и официально, и подпольно. Чаще всего копировалось приложение к брошюре — сто девяносто восемь тактик ненасильственного протеста против авторитарного режима. В этот список входят публичные выступления, открытые письма, декларации и массовые петиции, протестные песни и пьесы, надписи в воздухе самолётами и «методы отказа от экономического сотрудничества», забастовки крестьян и заключённых, снижение темпов работы, невыход «по болезни» и более десятка других видов забастовок. Шарп перечисляет методы физического вмешательства, включая сидячие и стоячие забастовки, невыход из транспорта, совместные моления, «ненасильственную оккупацию» общественных мест; также он предлагает «акции держателей финансовых ресурсов», в том числе снятие банковских вкладов, отказ от уплаты гонораров, долгов или процентов, изъятие фондов и кредитов. И так далее.
Со временем список зажил собственной жизнью. В 2011 году он циркулировал в Каире во время восстания на площади Тахрир — на арабском языке, без упоминания имени Шарпа [271] и каких-либо ссылок на источник. Шарпу было к тому времени восемьдесят три года, но, возможно, именно тогда его слава достигла пика. После «арабской весны» о нём дважды писали в The New York Times. На него ссылались как на властителя умов в Сербии, Сирии, Венесуэле, Беларуси и Иране. Его критиковали за предполагаемые (а на деле вымышленные) связи с ЦРУ.
Многие люди, возглавлявшие в то время массовые демонстрации, отрицали, что он оказал на них влияние, и в строгом смысле это, вероятно, было правдой. Протестующие часто применяли такого рода тактики не из-за того, что сделал или сказал Шарп, а потому, что они уже использовались в других местах и считались действенными. Более того, они и были действенными. Активисты по всему миру наблюдали, что произошло на Филиппинах в 1986 году или в Восточной Германии в 1989-м, и хотели того же у себя.
Большинство общественных движений учились друг у друга гораздо больше, чем у Джина Шарпа, и они, безусловно, не имели никакого отношения к «иностранным агентам» или ЦРУ. Ещё в 1980 году, задолго до того, как Шарп опубликовал свою брошюру, «Солидарность» — независимое, антикоммунистическое и на тот момент незаконное польское профсоюзное движение — создало логотип, узнаваемый по всей стране и во всём мире: польское слово «Solidarność», написанное красными изогнутыми буквами на белом фоне — на манер польского флага. Этот логотип изображали на плакатах, носили на лацканах, печатали в подпольных журналах, и везде его понимали как символ оппозиции. Зная историю этого символа, сербское молодёжное движение Otpor (то есть «Сопротивление»), созданное в 1998 году, чтобы противостоять Слободану Милошевичу, в свою очередь, придумало свой логотип: чёрно-белый кулак в круге и слово «Otpor» с восклицательным знаком. Ту же идею в другой форме переняли грузинские борцы за демократию, выбравшие своим символом красную розу, и демонстранты в Украине, которые носили оранжевую одежду в знак протеста против фальсификации выборов в 2004 году.
Шарп называл эти тактики «символическими акциями» и считал, что они служат цели, хорошо знакомой его предшественнику, философу гражданского сопротивления — драматургу Вацлаву Гавелу. В эссе 1978 года «Сила бессильных» [272] Гавел попросил читателей представить себе, что директор овощного магазина, обычный гражданин тогдашней коммунистической Чехословакии, «поместил в витрину между луком и морковью лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“» {6}. Гавел задавал вопрос: почему он это сделал?
Едва ли зеленщиком действительно овладела идея объединения пролетариата, пишет Гавел: он и не задумывался над тем, что это, собственно, значит. Скорее, он разместил вывеску в витрине, чтобы продемонстрировать символическую лояльность режиму, зная, что иначе у него могут быть неприятности. Он не попадёт в тюрьму и не потеряет работу, но «его могли бы упрекнуть, что не оформил витрину; кое-кто даже мог бы его обвинить в нелояльности». Он делает это, пишет Гавел, «потому, что так приходится делать, если хочешь чего-то добиться в жизни».
У символа есть и второе назначение: с его помощью зеленщик прячет свою покорность государству от себя самого. Он может скрыть свои низменные мотивы — желание устроиться в жизни — под более высоким: единством пролетариев всех стран. Но стоит кому-то войти в этот воображаемый магазин со значком Solidarność (в Варшаве в 1980-м), в футболке Otpor (в Белграде в 1998-м), с розой в руках (в Тбилиси в 2003-м) или в оранжевой куртке (в Киеве в 2004–2005-м), как идеология зеленщика обнажается. Он сталкивается с людьми, решившими высказывать своё мнение и отстаивать свои убеждения вопреки давлению режима. Говоря языком Гавела, с людьми, которые хотят «жить в правде».
Эти маленькие, символические проявления мужества заставляют зеленщика признать, что он жил во лжи. В результате он может изменить своё поведение, а может и не изменить; возможно, в ответ он решит стать истинным приверженцем режима — но, по крайней мере, он хотя бы совершит осознанный выбор. Гавел верил: если каждому придётся сделать выбор и сопоставить пропаганду с реальностью, то ложь, транслируемая режимом, рано или поздно будет разоблачена.
