Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси

Т. посмотрел на его корявую ладонь и даже не подумал встать.

— Я понимаю, что вам нелегко, генерал, но давайте всё же поговорим. Лучше пара честных слов с глазу на глаз, чем бесконечные допросы от толпы федералов, которые рано или поздно нагрянут сюда. Разве я не прав?

— И что это должно значить

— Ответьте на мои вопросы, и вы сможете спокойно жить дальше. Если откажетесь, то окажетесь под ударом. Поверьте мне, рано или поздно найдутся люди куда менее вежливые, чем я, и они станут задавать вам те же самые вопросы снова и снова. Будьте в этом уверены.

Вольфгангу Сандерленду было под девяносто, но дай ему сейчас в руки оружие, он без колебаний всадил бы обойму прямо в лоб Т., словно испуганный двадцатилетний капрал в разведке на вражеской территории. Он буквально дрожал от ярости и ухватился за торшер у дивана, чтобы не потерять равновесие. Справившись с секундным головокружением, он тяжело опустился на диван. Схватил стакан с виски, осушил его залпом и налил себе еще.

— Ваш сын получил награду на Гренаде. Он был храбрым солдатом?

Вольфганг Сандерленд предостерегающе поднял указательный палец:

— Называйте его Томасом, как угодно. Но не смейте называть его моим сыном, ясно?

— Хорошо. Он был храбрым солдатом?

Генерал налил себе еще порцию бурбона такой крепости, от которой у любого подкосились бы ноги, понюхал его и рассмеялся за стаканом: — Он был трусом. Позором для всей семьи, вот кем он был.

— Но ведь именно вы вручали ему эту медаль?

Он опрокинул в себя виски и снова потянулся к бутылке:

— Я не желаю отвечать на ваши дурацкие вопросы, ясно вам?

— Тогда, может быть, вы своими словами опишете мне, что он за человек?

Старик поджал губы и посмотрел на него тяжелым взглядом командира, чьи приказы не обсуждаются:

— Я понятия не имею, кто дал вам такие полномочия и зачем вы сюда приперлись, да мне и плевать. Вы ведь знаете, что Томас приемный?

Т. кивнул.

— Ему вообще не следовало переступать порог моего дома. Если бы не моя бесплодная женушка, упокой Господь ее душу, этого бы никогда не случилось. — Он снова пригубил виски и замер со стаканом, зажатым между пальцами. — И да, я вручил ему эту чертову медаль, но он ее не заслужил. Разве достоин награды трус, который прячется за спинами собственных раненых солдат? В моем полку таких презирали. Но он всегда был таким. Мы поняли это, как только он появился в нашей семье. Еще на базе в Рамштайне он крутил романы с дочерьми моих подчиненных, а когда дело пахло керосином, мигом делал ноги. Вы хоть представляете, какой это был позор для командира базы, когда его приемыш поочередно брюхатил несовершеннолетних дочерей моих офицеров? — Он покачал головой и снова потянулся к бутылке.

— У этого парня просто с рождения винтиков в голове не хватало. Он обвел нас всех вокруг пальца, мелкий ублюдок. Ложь и манипуляции — вот его стихия. В жизни не видел юнца, который умел бы так стравливать людей между собой. — Он тяжело поставил стакан и обхватил голову руками. — Собственную мать настроил против меня! Да, я называю ее матерью, потому что она действительно любила его, бедняжка. Он вечно врал ей про меня, сочинял такие гадости, которые ни один нормальный мужчина терпеть бы не стал. Клеветал, понимаете? — Он снова покачал головой.

Т. решил спросить напрямую:

— Он обвинил вас в насилии?

Старика словно штыком ткнули — так резко он отпрянул назад на диване.

— Что вы сказали?! — Его лицо побагровело от шока и ярости. — Как вы смеете приходить в мой дом и произносить такие мерзости?!

— Простите. Я не хотел вас оскорбить.

Вольфганг Сандерленд нетвердой рукой схватил бутылку со стола:

— Этот мелкий паршивец раструбил всем, будто его отец — извращенец! Понимаете вы это или нет?!

— Будто вы были гомосексуалом?

— Чудовищно! — Его голос сорвался на крик. — Я бы своими руками придушил его, если бы он тогда не сбежал вместе с матерью.

— Она ушла от вас после этого?

Он кивнул, пролив половину виски на стол:

— Я следил за этой паскудой все эти годы. Ну конечно, он нашел себе богатенького сенатора-демократа, под которого можно лечь. Кто еще, кроме этих гребаных либералов, окажется настолько глуп, чтобы пригреть у себя на груди змею? — Он злорадно рассмеялся. — На нашей улице до сих пор живут человек десять, которые помнят Томаса с детства. Спросите их, что они о нем думают. Спросите про все его каверзы, фокусы и подлости. — Он смахнул пролитый бурбон со стола рукавом. — Ни одному его слову верить было нельзя. Кукушонок, который выпихивал из гнезда всё живое. И теперь этот тип сидит в Белом доме и смеется над всеми нами. Вице-президент Соединенных Штатов, надо же! — В его голосе было столько яда и презрения, что он еще долго не мог успокоиться от душившего его гнева.

— В пятнадцать лет он занимался шантажом женщин. Вы знали об этом?

Генерал Сандерленд уставился в пол:

— Паршивец избежал колонии только потому, что моя дура-жена за него заступилась. Наивная была женщина, верила каждому его слову. Но этот сопляк быстро усвоил урок. Он втирался людям в доверие только для того, чтобы потом использовать их в своих целях, понимаете?

Т. кивнул:

— Да, мне известно об этом деле.

— Тогда вы наверняка догадываетесь, что он занимался этим всю свою жизнь.

Билл Пейджлоу Фальсо, начальник государственной тюрьмы «Сассекс I» в Уэйверли, когда-то имел проблемы с кадрами на аналогичной должности где-то на севере, но за годы после перевода так хорошо освоился на новом месте, что стал живым воплощением этой серой казенной махины. Фальсо был человеком строгих принципов. Поначалу Т. Перкинс почти не пересекался с ним, но за последние десять лет они так часто сталкивались по работе и общались в столь дружеском тоне, что могли считать друг друга добрыми приятелями и коллегами по ремеслу. Т. не слишком разделял набожность Фальсо, но уважал его за предельную честность, последовательность и умение держать слово. Время от времени Т. просил Фальсо об облегчении режима для некоторых заключенных, в которых видел человеческую искру, и Фальсо шел навстречу. Взамен начальник тюрьмы нередко гостил у Т., когда у него просыпалась страсть к охоте. Фальсо обожал пострелять дичь, а Т. знал каждого землевладельца с охотничьими угодьями в округе Хайленд. Весьма полезное партнерство, особенно учитывая нынешнее деликатное дело шерифа.

Он всматривался в дорогу. Перестрелки ополченцев и лесные пожары выгнали на 60-е шоссе множество перепуганных диких зверей — об этом красноречиво свидетельствовали раздавленные тушки скунсов, опоссумов и енотов на асфальте. Слава богу, за всю свою бесконечно долгую службу и разъезды по дорогам Вирджинии Т. ни разу не сбил ни одного животного. Он постучал пальцами по рулю и глянул на часы. Если он проскочит кордоны в Мэйконе, Сентралии и Диспутанте так же быстро, как предыдущие, то прибудет в Уэйверли задолго до шести вечера — времени сегодняшней казни. Значит, у Фальсо будет время переговорить с ним.

У самого горизонта на севере над государственным лесом Камберленд висела плотная дымка. Значит, у ополченцев опять неспокойно. Шериф провожал взглядом колонны военных грузовиков, которые обгоняли его и сворачивали на дорогу к Эшби. Скоро там прольется немало крови.

Он откинул крышку бардачка и принялся шарить в поисках своей записной книжки. Она лежала поверх старых дротиков для дартса, заваленная пачками зефира — секретной заначкой Доди Холл. Он вытащил блокнот и один из дротиков. Этот дротик он смастерил сам: выточил наконечник и подобрал идеальное оперение для центровки веса. С ним он укладывал четыре броска из пяти точно в яблочко, и это было чистой правдой. Это было его лучшее творение, и с тех пор ему не удавалось сделать ничего подобного.

Он усмехнулся, нашел в блокноте номер Догги и потянулся к рации. Связь работала на пределе дальности, но сквозь шипение его услышали.

— Доди, как там дела у Уилли Ривердейла?