Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
— Боюсь, за рулем сидит не Дэниел, — ответила она.
— А кто?
— Джонатан Кеннеди!
— Что?!
— Да, брат Стэнли.
Т. Перкинс посмотрел на своего мертвого помощника, который всё так же безучастно взирал в небо. Он тихо выругался.
— Останови Джонатана у вас там и вели ему ни в коем случае не геройствовать, слышишь, Доди? Его брату не поможет, если он тоже поймает пулю.
— Поняла, босс.
Они оба видели, как она замахала руками перед экскаватором, и как тот проигнорировал ее знаки и промчался мимо прямо к дому. Еще когда машина была метрах в пятидесяти от постройки, Т. и Ковач поняли, что задумал Джонатан Кеннеди. Он собирался объехать тело брата, взять чуть наискось, поближе к ним, затем резко довернуть руль, чтобы не задеть лежащего на ступенях Уилли, и протаранить стену. Джонатан и Стэнли были близнецами. Помешать ему было невозможно.
Последующие секунды превратились в хаос, но Т. навсегда запомнил хруст деревянных балок, лопавшихся как спички. Лео Маллиган всадил несколько пуль прямо в колеса экскаватора, но не смог остановить эту несущуюся махину. Они увидели, как Джонатан Кеннеди выскочил из кабины и бросился к черному ходу. Винтовка в его руках предназначалась для отстрела лис на ферме Дэниела Смита, и теперь он вознамерился выгнать лиса из его собственной норы. Ему кричали, чтобы он остановился, но было поздно. В один прыжок он скрылся за задней дверью, и финал этой пьесы предсказать было нетрудно — не хватало только звуков выстрелов.
Спустя двадцать пять минут, без малого в половину восьмого, на месте происшествия уже яблоку негде было упасть. Скорая уехала, забрав Уилли и Арредондо (последнему оторвало приличный кусок мяса на плече, но в остальном он был в порядке; врач в машине обнадежил коллег, что угрозы жизни нет). Это избавляло Т. от необходимости совершать самый тяжелый в своей жизни визит — к родителям Уилли Ривердейла. Слава богу.
Лео Маллигана нашли раздавленным под кирпичной трубой — по иронии судьбы, единственным каменным элементом во всем деревянном доме. Рядом стоял его убийца, Джонатан Кеннеди, чье лицо было покрыто слоем пыли и известковой крошки.
— Знаете, что эта тварь сказала перед смертью? — спросил Кеннеди, пока Доди застегивала наручники на его запястьях. — Он прохрипел: «Будь проклят мой сын. Это всё из-за него». — С этими словами Кеннеди пнул труп носком ботинка, и Доди оттащила его в сторону.
— Нет, это ты будь проклят, Лео! — кричал Кеннеди, пока его вели к патрульной машине. — Разве не ты застрелил моего брата? Или в этом тоже виноват твой гребаный сынок?
Т. постоял немного, разглядывая изрешеченный пулями фасад. Зачем Лео помянул своего сына перед смертью? Он покачал головой. Этого ему, пожалуй, уже не узнать. Он снова посмотрел на Джонатана Кеннеди, который послушно шел в сопровождении Доди и еще одного помощника шерифа.
Приговор суда наверняка будет мягким.
Т. протиснулся в гостиную Маллигана сквозь завалы. Говорили, старик украл семенное зерно из соседнего амбара. Лео всё отрицал, а когда приехали копы, наставил на них ружье. Он отстреливался на бегу, пока прорывался в дом, вот и вся история. Но насколько Т. мог судить, никаких мешков с зерном ни в пристройках, ни в самом доме не было.
Он вздохнул. Жизнь никогда не баловала Лео Маллигана. Сначала его жена крутила хвостом перед каждым встречным, потом ревность совсем ослепила его, подтолкнув к убийству. В психиатрической клинике он умолял полицию разыскать его сына и позаботиться о мальчике, но когда того наконец нашли, Лео пришлось молча смириться с тем, что ребенка отдали на усыновление. Больше Лео Маллиган своего сына никогда не видел. Проведя больше тридцати лет в лечебнице закрытого типа, он наконец вышел на свободу только для того, чтобы через несколько месяцев быть обвиненным в краже, которой он, скорее всего, не совершал. А теперь он лежал мертвый под обломками дымохода, который когда-то давно выкладывал вместе со зятем Т. Перкинса. Пропащие, исковерканные судьбы.
Если не считать экскаватора марки «Катерпиллар», который теперь торчал прямо в спальне Лео, и сотен отверстий от пуль из пистолета и винтовки Гонсалеса Арредондо, гостиная — хоть и засыпанная пылью и щепками — выглядела на удивление аккуратно и опрятно, словно здесь до сих пор жила женщина, любившая уют. Обеденный стол был застелен кружевной скатертью, а осколки стеклянной вазы, в которой когда-то стояли свежие цветы, теперь усеивали всю столешницу. Всё оставалось в точности таким же, как тридцать два года назад, когда на Лео впервые надели наручники.
Т. Перкинс окинул взглядом фотографии, висевшие над продавленным креслом, и провел пальцем по ряду медных кувшинов на полке чуть выше. Казалось, дом все эти годы просто спал беспробудным сном в ожидании возвращения хозяина. Если не считать свежих разрушений, всё оставалось нетронутым — насколько Т. мог помнить.
Он поднял с пола несколько рамок с фотографиями и перевернул их. На одном снимке молодая семья стояла в обнимку. Жена Лео была писаной красавицей — неудивительно, что мужчины толпами бегали за ней, умоляя о взаимности. Мальчик между ними выглядел милым, с мягким открытым взглядом. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать — всего за несколько лет до того, как отец на его глазах зверски убьет мать, и за пару лет до того, как этот невинный ребенок сбежит из дома и станет альфонсом при богатых одиноких дамах. Разве можно было вообразить подобное в тот чудесный солнечный день, когда делался этот снимок? Т. держал фотографию перед собой, вглядываясь в глаза троих людей. Убийцы, который теперь тоже мертв; женщины, которой вскоре суждено было получить смертельный удар бейсбольной битой по лицу; и мальчика, который исчез, сменил имя и начал новую, хочется верить, лучшую жизнь. Эти детские глаза, чей внутренний свет давно угас; эти беззаботные губы, которые тогда еще умели улыбаться. Разве мог этот мальчик быть в чем-то виноват? Что имел в виду Лео?
Затем он перевернул следующую рамку, и по спине у него пробежал холодок. На этом снимке мальчик был уже постарше, черты его лица округлились, но глаза были яростно зачеркнуты черным маркером. Он взял третью фотографию — и там глаза подростка были замараны. Мальчику на фото было около пятнадцати лет — должно быть, снимок сделали незадолго до того, как отец расправился с матерью. Т. покачал головой и попытался оттереть чернила пальцем. С глянцевого стекла они сошли без особого труда.
Когда из-под чернил проступили глаза мальчика, Т. впился в них взглядом и почувствовал, как во рту у него пересохло. Ему показалось, будто этот подросток сейчас стоит прямо перед ним, живой и реальный. Достаточно было мысленно прорисовать вокруг этих глаз сетку мелких морщин, чтобы портрет стал завершенным. Т. затаил дыхание. «Боже мой», — пронеслось у него в голове. Ведь он знал это, знал всегда! Черт побери, эта мысль давно крутилась у него на уме, не давая покоя и вызывая смутное беспокойство, но почему же он раньше не мог связать одно с другим?
Он поставил рамку на стол и сделал шаг назад, не отрывая взгляда от глаз мальчика. Если смотреть на снимок издалека, сомнений практически не оставалось. Мальчик, на чьих глазах отец убил мать, малолетний жиголо, продававший свое тело за доллары, ушел очень далеко от этих убогих комнат. Сегодня его знали все — до единого человека в этой терзаемой кризисом стране. Звали и имели о нем свое мнение. Это был Томас Сандерленд, вице-президент Соединенных Штатов, человек, стоявший в самом эпицентре чудовищного хаоса, в который американское руководство ввергло собственную страну. Это был он.
Т. Перкинс перевернул еще одну рамку и снова увидел знакомое лицо. Затем третью, четвертую — сомнений быть не могло.
В проеме полуразрушенной стены показались эксперты-криминалисты, пытаясь о чем-то спросить шерифа, но Т. нетерпеливо отмахнулся от них, пробурчав, что они могут работать самостоятельно. Он принялся выдвигать один ящик за другим, перерывая их содержимое. Перебирал старые пыльные кипы бумаг, сам толком не зная, что ищет. Повсюду ему попадались реликвии ушедшей эпохи — времени, которое безумный старик всей душой мечтал вернуть назад.
