Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Пит присмотрел домик по другую сторону железнодорожных путей, и мать тогда предупреждала его: «Дарлин не из Уэйверли, она никогда здесь не приживется. Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни, сынок». Но Пит велел ей не соваться в его дела.
Именно тогда Пит на собственной шкуре понял, насколько матери бывают правы.
Дарлин была родом из Клэрмонта — еще более крошечного захолустья у реки Джеймс в шестнадцати милях к востоку. Там она выросла с твердым убеждением, что происходит из места куда более благородного, чем все окрестные селения, а Уэйверли считала лишь временным пристанищем, где ей волею судеб пришлось временно разместить свое со временем весьма округлившееся тело.
Зная силу предрассудков и то, как их подпитывает страх, он в какой-то мере мог ее понять. В Уэйверли повсюду были чернокожие, чего не наблюдалось в ее родном городке. Для Дарлин любой черный был источником потенциальной угрозы, а с ее характером она всегда считала себя правой. Клэрмонт действительно подходил ей куда больше. Там почти все были такими же, как она — белыми, заурядными обывателями, пекущимися лишь о собственной шкуре. Такая девица не могла прижиться в Уэйверли, мать оказалась права.
И теперь Дарлин наседала на него. Он должен раздобыть мобильник для Бада Кёртиса во что бы то ни стало, ведь ей не терпелось мгновенно разбогатеть. Она мечтала вернуться к реке, откуда была родом, но на этот раз — поселиться в элитном районе. Лишь бы получить эти бешеные деньги, а там всё наладится. То, что страна катилась к чертям, ее ни капли не волновало.
Пит в глубине души понимал, что ему придется достать этот телефон, если он хочет изменить жизнь к лучшему. С этими деньгами он не просто получит богатство, о котором грезила Дарлин, но главное — станет настолько независимым, что ему больше не придется связывать свое будущее с ней. Он всё уже решил, и это было лучшей стороной дела. Дарлин и ребенок, которого она носила, ни в чем не будут нуждаться, это точно, но и сам он себя не обделит.
Он обещал достать телефон для Бада Кёртиса в течение трех дней, но только при условии предоплаты — Пит не хотел остаться в дураках. Если Кёртис получит мобильник первым, Пит окажется у него на крючке, поэтому он требовал деньги вперед. Но дилемма была банальной: Кёртис не мог перевести деньги без телефона. Пит встал перед выбором: отдать аппарат и пойти на риск. Он пригрозил Кёртису жестокой местью на случай обмана. Мало ли что может пойти не так? Во время казни, к примеру. Процедуру ведь можно сделать очень болезненной. Кёртис должен это понимать.
В общем, телефон нужно было достать. Чем больше Пит размышлял об этом, тем разумнее казался этот шаг. Три дня истекли, время пришло. Нужно было решаться и действовать, несмотря на колоссальный риск. Если бы в тюрьме не ослабили бдительность и не сократили штат охраны, пронести телефон в блок смертников было бы абсолютно невозможно. Теперь же он планировал спрятать мобильник в термос и передать Баду перед самой пересменкой. Однако хаос и неразбериха, творившиеся на воле и приведшие к реформам в тюрьме, создали новую проблему: стало практически нереально достать аппарат, который нельзя было бы отследить. Раньше краденую трубку можно было купить в любой пивной в округе, но теперь, когда все мобильные обязали регистрировать в полиции на конкретное имя под угрозой отключения незарегистрированных номеров, задача сильно усложнилась.
Выгнав свою развалюху из гаража, он выехал на шоссе 460 и замер на обочине, глядя, как мимо тяжело ползут военные грузовики. Он мог рвануть на север и покрутиться по барам Питерсберга в поисках трубки, а мог уехать еще дальше, в Ричмонд, где его никто не знал. Но на дорогу туда и обратно из-за армейских блокпостов ушло бы не меньше четырех часов. Оставался вариант двинуться на юг, в Айвор, и попытать счастья у братьев Канаста. Шансы были хороши, но семейка Канаста совершенно не умела держать язык за зубами, а Пит меньше всего хотел, чтобы шериф Даблуайт как-то связал его с этими отбросами.
Именно Даблуайт нашел отца Пита в петле под потолком в их доме в Уэйкфилде, именно он вынимал тело, и именно он обнял Пита на похоронах и пообещал всегда приглядывать за ним и помогать при необходимости. Если Пит кого-то и уважал по-настоящему, так это шерифа Даблуайта. От этого решиться было еще труднее.
Он посмотрел на часы. До начала смены оставалось пять часов. Сегодня казнили детоубийцу Роберта из десятой камеры, завтра на очереди стоял белый парень, отравивший газом жену и свояченицу. Срок Бада Кёртиса стремительно приближался — у него оставалось всего трое суток.
Блок смертников перевели из исправительного центра Мекленберг в государственную тюрьму «Сассекс I» незадолго до совершеннолетия Пита, и уже тогда он решил, что после службы в армии пойдет работать именно туда. Он хотел устроиться в «Сассекс» и охранять пожизненников и смертников, как его отец. Ему казалось, что это престижная и уважаемая работа. После самоубийства отца люди предупреждали его, твердя, будто служба в блоке смертников выжгла родителю душу, но Пит считал иначе. Его отец наложил на себя руки не потому, что охранял приговоренных при жизни, а потому, что ему пришлось провожать их в последний путь — Пит же этого делать не планировал. Отец служил в Гринсвилле, а Пит выбрал «Сассекс». Здесь приговоренных не убивали, здесь их просто содержали под стражей, пока другие люди не уводили их на казнь в Гринсвилл.
Пит сделал всё, как и планировал. Отслужив шесть лет в армии, он подал заявление в «Сассекс» и легко получил место благодаря безупречному послужному списку. До работы было рукой подать, а обязанности казались совсем простыми. Он просто следовал инструкциям, которые никого особо не утомляли. Так он мог бы работать десятилетиями, если бы спустя несколько месяцев начальник тюрьмы Билл Пейджлоу Фальсо не затеял реформы. Фальсо не только разрешил смертникам курить в камерах, но, что гораздо важнее, настоял на строительстве пристройки в конце тюремного блока. Правозащитники подняли отчаянный шум, узнав, что в «Сассексе I» теперь появится собственное помещение для казней, но это ничего не изменило. Для Пита это стало неприятным сюрпризом, но дело было сделано. Работы в округе не было никакой, а по ипотеке нужно платить вовремя. Пусть в его домишке было всего три комнаты, зато это было его жилье, и расставаться с ним он не собирался. Приходилось мириться с обстоятельствами. К тому же поначалу казнями занимались другие, куда более опытные надзиратели, так что всё шло неплохо.
Но затем президент Янсен объявил о старте программы «Безопасное будущее», и тюрьмы по всей стране начали пустеть, включая и «Сассекс I». Даже опасных преступников одного за другим выпускали на волю с электронными браслетами на ногах, поручая им работу по социализации трудных подростков в криминогенных районах. Фальсо собрал сотрудников на общее совещание и прямо там распределил новые обязанности. Фальсо можно было обвинять во многом, но только не в мягкотелости: всех сотрудников старше тридцати пяти лет без лишних разговоров перевели на работу вне тюремных стен. Одни занялись баллистической регистрацией оружия в округе, другие стали кураторами досрочно освобожденных, третьи обходили дома для сбора отпечатков пальцев и образцов ДНК, а остальные сутками сидели в спортзалах местных школ, внося эти данные в общую базу. Нагрузка была колоссальной, но почти никто не жаловался. После долгих лет, проведенных в бетонных стенах «Сассекса», люди были готовы согласиться на любое предложение, лишь бы сменить обстановку.
Молодым надзирателям повезло гораздо меньше. Когда последний зэк покинет стены тюрьмы, а последний приговоренный будет казнен, для обслуживания здания потребуется лишь ничтожная часть персонала. Оставшихся девать было некуда — по крайней мере, на тот момент. Фальсо резал правду-матку в глаза. Он заявлял, что в его обязанности не входит помогать «чертовому коммунисту» Янсену людьми для реализации его безумных идей.
