И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Его фигура качнулась вперед к столику, на котором Никки положила рядом две куклы. Он грубо смахнул деревянную фигурку с треугольной головой с плотной скатерти и принялся, словно при замедленной съемке, высматривать ее на ковре, чтобы растоптать и тем самым выказать свое презрение. Поняв, что темнота и случай уберегли талисман, он уставился на шею Никки так, словно собирался немедленно ее задушить.
Диди возник сзади так стремительно, что грузный, бледный и жирный мужчина не успел даже обернуться. Короткий взмах, и раздался рев. Отец в недоумении схватился за предплечье, где глубокий и ровный разрез выпустил струи крови на волосатую плоть.
Одним прыжком Диди оказался перед ним, направив на него опасную бритву. — Убирайся отсюда! — крикнул он. — Пошел вон и больше не возвращайся! Если не свалишь сейчас же, я выпущу тебе кишки, свинья. Распластаю тебя так, что жир ручьями потечет.
Опустившийся моряк растерянно смотрел на него.
— Я больше не хочу видеть тебя в этой квартире, понял? — Крик Никки заставил отца перевести взгляд на нее. — Ты убил маму, я знаю это! — Она закричала так громко, что бумажные лампы задрожали со свистом.
Мутные зрачки непримиримо смотрели на нее, пока отец так сильно зажимал раненую руку, что его предплечье постепенно багровело.
Мрачная аура вокруг него внушала ужас. — Мама позаботилась о том, чтобы все имущество в квартире было переписано на мое имя, ты в курсе? Ты вообще не имеешь права находиться здесь ни сейчас, ни когда-либо еще. Если сунешься сюда снова, я устрою так, что это будет твой последний раз. — Она смотрела на отца с омерзением, заставлявшим ее дрожать. Медленно-медленно из-под жирного отвратительного панциря, который давил ее детство и юность ее братьев и сестер, проступало жалкое, пресмыкающееся существо.
Больше она никогда его не испугается.
Лишь когда его шаркающие шаги наконец затихли за мостом через канал в конце улицы, Никки спокойно повернулась к Диди. Две купюры лежали в ее раскрытой ладони.
Диди скривился: — Зачем они мне?
— Таков был уговор. Двести гульденов.
Он не улыбнулся; вместо этого он огляделся, пока его взгляд не натолкнулся на тень за занавеской. Он отодвинул ее, обнаружив недопитый стакан Хенка. Секунду посмотрев на грязный ободок, он осушил его. — Я ненавижу твоего отца, эту свинью. Мы все его тут в подъезде ненавидим. Думаешь, я забыл, что он говорил обо мне и моей семье, когда мы только заселились? Думаешь, не помню, как он вжимал меня в стену, если я случайно оказывался у него на пути на лестнице? Годами, каждый чертов день я ждал, когда вырасту достаточно большим, чтобы заставить его прекратить это.
— Возьми же, Диди! — Она протянула купюры. — Я должна тебе их.
Он сложил бритву и убрал ее обратно под кожаную тюбетейку. — Услуга за услугу, Никки.
Он уставился на ее рот, опустил взгляд на грудь и задержал его между ее ног. Еще раз мысленно раздел ее глазами. — Сними штаны, — сказал он.
В его глазах не было угрозы, но она могла появиться в любой момент. Она покачала головой. — Только не это, Диди, — сказала она. — Лучше катись к Беа. Ее ты сможешь получить дважды за двести гульденов. Бери же деньги!
— Беа! — он фыркнул, словно выплюнул это имя. — Я хочу увидеть тебя без штанов. Понимаешь? Вот чего я хочу.
Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза — взглядом, который она уже чувствовала когда-то, но до конца не осознавала и тем более не пыталась анализировать. В этот долгий миг, когда все события и вещи обретали истинный смысл, а новые пути казались возможностями, а не преградами, она вгляделась в его глаза и обрела в них лишь чувство безопасности. Тогда она нерешительно расстегнула ремень, расстегнула пуговицу и потянула вниз молнию. Никки затаила дыхание, когда брюки скользнули по ее икрам, а
взгляд Диди заскользил по округлым очертаниям ее трусиков. Он даже не моргал. Она завела кончики пальцев под резинку белья, провела по горячей коже живота, скользнула через жесткие черные волосы на лобке и дальше по бедрам, давая ему увидеть все, что он хотел.
Они стояли так долго, глубоко дыша, застывшие и нагие друг перед другом — каждый в своем смысле, пока Диди без единого слова вдруг не обошел ее и не загромыхал шагами вниз по лестнице.
Она поправила одежду, подняла с пола деревянную фигурку с нефритовым глазом и поставила ее обратно рядом с маленькой куколкой с волосами из кокосового волокна.
Глубоко внизу, в бурлящем человеческом море Амстердама, тревога наконец улеглась. Все затихло. Одобряющие и веселые крики уличных полицейских, брань Диди и того грубияна, которого она когда-то звала отцом, а также отголоски голосов Франка и троих братьев и сестер, потерянных теперь в водовороте проклятий дукуна.
Все исчезло.
Следующая ночь была другой. Более ясной и полной откровений. Предсказание о белом человеке, который вернет ее в Индонезию, переплеталось с сумбурными ощущениями чужих взглядов на ее лоно. Все вокруг гудело от незнакомых, таинственных звуков. Слышались слова человека, чей образ стоял у нее перед глазами. Слова Петера.
Это был настоящий танец сновидений. Она предчувствовала сияющее будущее. Чувствовала сжимавшие ее руки. Запахи, которые трудно было отличить от ее собственных, но гораздо более сильные.
И дельфины выныривали из волн, словно приветствуя ее блестящими спинами и наклоненными головами.
И чьи-то руки обнимали ее, крепко удерживая, пока дукун не начал смеяться, а лицо матери не скользнуло за горизонт.
Выплатив слесарю двойной тариф за ранний утренний вызов для смены замков в квартире, она наконец отправилась на работу.
Наступил четверг, и в «Кристи» никто не выразил ей соболезнований. Никки! Никто!
Магда Баккер выслеживала свою группу из трех человек, словно ястреб в лугу. Возвращение к будням было циничным, но Никки старалась изо всех сил: она слушала, обдумывала и реагировала на бизнес-сценарии, целью которых было завоевание рынков для новых финансовых магнатов и превращение ценных бумаг «Кристи Н.В.» в еще более лакомый кусок.
Почти все, что она предлагала, вызывало недовольство Магды Баккер — будто в этом было что-то удивительное, — и в конце концов Никки просто пыталась покорно соглашаться. Она кивала, говорила банальности, снова кивала и уходила в себя. События ночи и предыдущих дней брали верх. Мысли улетали прочь. Выражение ее лица гасло.
В итоге она отпросилась, сославшись на плохое самочувствие, и ушла на три часа раньше обычного. Настоящий бальзам на душу для плохо скрываемой неприязни Магды Баккер.
Она постояла мгновение на ступенях главного входа в офис «Кристи», глубоко вздохнув. Очередной конный экипаж с дневной порцией туристов с грохотом катился по городу и въезжал на мост на пересечении каналов Кайзерсграхт. В пятидесяти метрах впереди высокий мужчина сделал шаг в сторону, едва не поскользнувшись на мокром от дождя бордюре. Это был Петер де Бур, направлявшийся к Броуверсграхт. Она крепче прижала сумочку к подмышке и пошла за ним.
Он шел быстро, размашистыми шагами, и стук его каблуков по мостовой отдавался глухими, короткими, одинокими ударами, словно топор рубил дерево. Лишь у вокзала она почувствовала, что ею двигало нечто большее, чем просто любопытство — нечто чуждое и притягательное. Это было абсолютно ясное чувство. Ощущение того, что она способна сама вершить свое будущее.
Даже не зная своей цели. Даже не видя ее впереди.
На платформах Центрального вокзала царило столпотворение. Она устроилась в самом конце вагона, проследив за тем, чтобы он ее не заметил. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз выезжала из города на поезде. Это было еще в те времена, когда она с криками носилась с одноклассниками во время школьных экскурсий по узким старинным улочкам Маркена или по манящему пляжу Схевенингена к пирсу, где все дети, кроме нее самой, опустошали свои кошельки и пачкали веселые лица, уплетая недопеченные вафли с громкими криками.
Петер де Бур сидел на несколько рядов впереди; от него так и веяло беспокойством. Его чуткие, сильные руки теребили складку на брюках, и именно к этой складке был прикован ее взгляд.
