И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
С тех пор прошло шесть лет, и мы не сдвинулись ни на йоту. Сегодня цель Саддама ровно та же, что и при вторжении в Кувейт, но в этот раз он ничего не оставит на волю случая, уж это я тебе гарантирую.
Война у нас будет. Большая война! Сейчас, в следующем году или когда-либо еще. Все арабы видят в Саддаме орла, орла с широким размахом крыльев. Достаточно широким, чтобы так или иначе поднять идентичность арабов всего мира над любыми границами.
И пока мы ждем войны, Саддам подрезает крылья своим противникам одному за другим с помощью небольшой поддержки тут и там.
Де Вирес посмотрел на Рина с каким-то новым доверием, что сделало того еще более встревоженным. — И знаешь что, брат Рин? Для этой цели мы выбрали твоего двоюродного брата в довольно специфическом контексте. Ничего масштабного и эпохального, но это наверняка положит начало новой практике, которая вскоре распространится по всему миру.
Глава 12
Никки резко проснулась. Был вторник, утро.
Утро после смерти ее матери.
Она прикоснулась к лицу, которое горело и саднило от побоев, столь щедро отвешенных ей отцом и Франком.
Во всей квартире было на удивление прибрано. Она осторожно приоткрыла все двери; из каждого угла сквозили чувство вины и тревога.
Никки отчетливо чувствовала присутствие дукуна, следящего за ними. В закоулках таилась мрачная, нерушимая клятва.
В девичьей спаленке Милле крепко спала, свернувшись калачиком, но Хенк и Беа так и не объявились.
В спальне лежала мать — маленькая, накрашенная, почти чужая женщина с уложенными волосами, закрытыми глазами и сложенными руками, словно она просто спала. Никки осторожно присела на край постели и уставилась на горло, откуда когда-то исходил голос, способный вознести ее надо всем на свете.
Теперь ее больше некому было поддержать. Никки прерывисто вдохнула воздух и медленными, упорными движениями стерла красную тилаку, которую отец оставил на лбу покойницы. Кожа была ледяной.
Она перевела дух в коридоре, прислонившись спиной к стене. Повсюду пахло слишком чисто.
Вдруг он оказался рядом — убийца. Он следил за ней взглядом, трезвый и настороженный, испытывая смесь неловкости и подозрительности. Когда пришел врач, отец принялся бесконечно сетовать на свою судьбу и извиняться за то, что побеспокоил доктора в его напряженный рабочий день. Он забегал вперед, открывая двери, и казался ничтожным как никогда. Он даже смог выдавить слезу.
Врач работал быстро и механически, едва прикасаясь к матери. Это была откровенная халатность и равнодушие от начала и до конца, явно обусловленные этническим происхождением и социальным статусом покойной. Как только Никки вошла в комнату, он натянул простыню на лицо умершей и без лишних обследований заполнил свидетельство.
Крик протеста Никки замер, наткнувшись на очертания под простыней.
Уходя, врач с отвращением взглянул на ее побитое лицо, положил свидетельство о смерти на комод в прихожей и протянул отцу на прощание свою вялую, холеную руку. Никки выхватила свидетельство, ушла к себе и заперлась на ключ. Там она тихо плакала, пока все тело не начало изнывать от боли.
Потом она пыталась понять, к чему привело предсказание дукуна и что еще может быть впереди.
Это было слишком сложно, и день угас.
В среду утром она проснулась с тяжелой головой, проспав лишнее и чувствуя себя скверно; ее поразило то, какая вокруг стояла тишина.
Солнце еще не показывалось. Прошли почти сутки с тех пор, как она видела его в последний раз. Из дома на другой стороне двора доносились приглушенные звуки «Радио Вероника», возвещавшие о начале нового шумного дня. На цыпочках она нерешительно пошла по коридору. На пороге гостиной валялась пара обуви; она подняла ее, заглянула в комнату и натолкнулась на холодный, ничего не выражающий взгляд Беа. За ее спиной на самом краю дивана неловко скрючилась маленькая Милле. Тени вокруг ее глаз были размазаны по лицу.
— Ну надо же! — Лицо Никки не выражало ничего, кроме закипающего гнева. — Наконец-то вы соизволили явиться! — Она с обвинением посмотрела на Беа, которая сидела, раздувая ноздри, и на мгновение показалось, что она сейчас разразится истерикой. Но Беа лишь опустила уголки губ. Минутная эмоция уже остыла и затвердела.
— Значит, вы уже знаете, что мама умерла. — Едва Никки произнесла это, как спазм перехватил ей горло. Она схватилась за шею.
Голос Хенка хлестнул ее, будто пощечина: — Отец и позаботился о том, чтобы мы узнали, кто же еще?
Никки терпеть не могла этот высокомерный и холодный тон, бывший коронным приемом Хенка. Она отняла руку от горла, перевела дыхание и посмотрела в угол, где ее брат развалился в отцовском кресле, держа в руке наполовину полный стакан с водкой. На его лице было несколько царапин, а кожаный жилет покрывали полосы грязи. Трудно сказать, в чьей супружеской постели он провел эту ночь, и тем более — что сделал с ним обманутый муж.
Он насмешливо уставился на нее, осушил стакан и громко рыгнул, словно ставя жирную довольную точку во всем происходящем.
Другие бы растерялись и отступили, но Никки хорошо знала эту игру. — Где он сейчас? — спросила она, опускаясь на колени перед диваном, на котором лежала Милле.
Хенк пожал плечами, снова наполнил стакан, запрокинул голову и выпил его до дна. Тем временем Беа демонстративно встала перед
Никки и, видя, что та не собирается двигаться, грубо толкнула ее, отчего Никки врезалась в потертый подлокотник дивана. От толчка Милле тихонько завалилась на бок, приоткрыв глаза, все еще находясь где-то далеко в наркотическом дурмане. Под ее ртом на плюшевой обивке дивана расплывалось темное пятно.
— Что ты приняла, Милле? — тихо спросила Никки, вытирая слюну с ее губ тыльной стороной ладони. — Ты ведь совсем невменяемая с позавчерашнего дня, ты знаешь об этом? — Она погладила ее по волосам. — Скажи, что ты приняла. Кто тебе это дал?
Рука Милле была хрупкой и слабой. На миг она сжала ладонь Никки, но ничего не ответила.
— Он не вернется, понятно вам! — Никки больше не могла называть чудовище, убившее их мать, иначе как в третьем лице. Она хмуро уставилась на Хенка.
На его лбу прорезалась глубокая морщина. — Это с каких пор ты тут командуешь? Может, это ты приносишь в дом деньги? Кто, черт возьми, платил за квартиру и за этот паршивый компьютер, за которым ты вечно прячешься? Беа или ты? — Из его рта с гнилостным запахом вылетали шипящие звуки. — Может, это тебе пора валить отсюда!
Если у Никки и оставалась надежда на воссоединение семьи, то она рухнула под угрозой сжатого кулака Хенка. Вот какими становятся братья и сестры, когда их больше не защищают материнские объятия. В вечной опасности полного распада.
Ей пришлось позвонить раз десять в квартиру этажом ниже, прежде чем изнуренная и сонная баба открыла дверь. Хотя Никки не поняла ни слова из того, что та проворчала, в ее машинальной ругани и проклятиях сомневаться не приходилось. — Я хочу поговорить с Диди, — все же решилась сказать она.
— Идиотка! — бесстрастно и полусонно бросила хозяйка по-голландски, почесывая кожу на своей впалой груди. Она оставила дверь открытой и повалилась обратно в кровать.
За парой поношенных занавесок, деливших гостиную на три части, Никки нашла глубоко спящего Диди. На заляпанном матрасе не было простыни; он лежал прямо в одежде, начиная от стоптанных ботинок и заканчивая бритвой, торчавшей из складки его кожаной тюбетейки.
— Какого черта тебе надо? — утомленно и неохотно пробормотал он, когда она пихнула его в третий раз и кожаная тюбетейка съехала с его жестких волос. Его дыхание было тяжелым и кислым.
Из-за занавески послышалось ворчание его братьев и сестер. Они требовали дать им поспать.
— Что вы дали Милле? — На этот раз она толкнула его так сильно, что он врезался в велюровые обои, отходившие от стены пузырями.
Никки вовремя отступила назад. Словно по волшебству, Диди выплеснул накопившееся раздражение и спесь, которые сдерживал сон: оскалился по-звериному, надулся и осыпал ее оскорблениями, которые едва мог выговорить. Он снова разбудил всех своих братьев, сестер и несчастную мать, крича и ругаясь, пока все они благоразумно не попятились обратно в свои углы. Затем он сел на край постели и стал нащупывать окурок, лежавший в пепле на куске фольги. На его смуглой груди выделялись аккуратные ряды шрамов. Настолько белые и ровные, словно они были вырезаны на слоновой кости.
