И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Единственный подвох заключался в том, что подобные профессионалы всегда могли сговориться и в один миг разрушить дело всей его жизни. Для этого требовалось лишь желание. Он посмотрел на троих новичков. Каждый раз, когда приходила новая группа стажеров, в ней непременно находился хотя бы один человек, в ком угадывался потенциал для цареубийства.
На этот раз это была женщина.
— Вы усердно вели записи, господа, — произнес он, глядя на внушительные стопки исписанных черновиков на столах перед обоими юношами. — А вот ты, Никки Ландсаат, не очень.
— У меня хорошая память. Мне это ни к чему.
— И все же полстранички ты исписала, насколько я вижу.
— Это я набросала во время одного из перерывов.
— Вот как? Главные тезисы?
— Тезисы? — Она улыбнулась с легким превосходством. — Да нет. Это просто список из пятидесяти семи брендов зубной пасты, которые я смогла вспомнить и которые сейчас продаются на рынке!
Глава 8
Прошло почти две недели, в течение которых она не видела Петера де Бура, и это были бесконечно долгие две недели. Точно так же, как в предвкушении рождественского подарка, припрятанного на дне шкафа в спальне, или выдачи табелей успеваемости, или первого толчка при езде на велосипеде, она чувствовала трепет во всем теле — навязчивый, непреодолимый и упоительный, словно весенние ароматы и победный танец новой жизни, тянущейся к небу.
То, чего Никки так ждала, наконец случилось в тот понедельник.
Он пришел. Без всякого предупреждения он покинул загадочную обитель второго этажа и вошел в учебный класс. Он коротко кивнул немногочисленной группе, а затем передал поручение Магде Баккер, восседавшей у маркерной доски.
Толстуха покраснела. Пустяк, казалось бы, но, несмотря на далеко не привлекательную внешность Магды Баккер, Никки почему-то встревожилась. В голове промелькнуло слово «товарищ по несчастью».
На какую-то долю секунды де Бур посмотрел прямо на Никки. Он выглядел обеспокоенным.
— Ох... — едва слышно выдохнула она. Именно это она чувствовала, удерживая перед глазами образ его сурового лица. Больше в тот день в «Кристи» ничего не произошло. Он пришел, и она снова его увидела. Дальше уроки слились в одно целое, как и пустая болтовня в столовой о работе и погоде. Даже споры об иракских бомбардировках курдских территорий ее не особенно волновали, а чуждые, звучащие на арабский манер названия городов пролетали мимо, не задерживаясь в мыслях.
Домой она вернулась позже обычного. Беа еще не покинула свою дневную обитель. Сонная, в помятой ночной рубашке, она пыталась настроиться на ночные случайные ласки за деньги. При виде Никки она скорчила недовольную гримасу.
— Можешь даже не начинать, Беа. У меня есть дела поважнее, чем ругаться с тобой.
Из угла угрюмо косился отец. Его майка-алкоголичка была щедро украшена пятнами от очередной пролитой бутылки спиртного. У его ног стояла почти опустевшая бутылка дешевого пойла. На экране телевизора беззвучно сменяли друг друга кадры со спутникового канала: курды, грозящие кулаками в сторону Багдада. Человеческое горе и массовые казни на улицах Арбиля.
«Человеческое горе», — подумала она и направилась прямиком в кухню. Как будто человеческое горе могло волновать ее отца.
Дверь в чулан была приоткрыта, и там, в душном тесном помещении, сидела ее мать, ссутулившись над рукоделием.
Она не подняла глаз. — Ты поздно, Никки, — сказала она. — Пришлось отправить Милле за продуктами.
Никки пожала плечами. Отец прекрасно мог напиться до беспамятства и без ее участия. Она наклонилась к хрупкой фигуре матери и прижалась щекой к ее тонким темным волосам. Лоскут ткани выскользнул из рук матери и упал на стол, а ее ладонь нежно сжала плечо Никки. — Ты вздыхаешь.
Никки улыбнулась: — Сегодня он посмотрел мне прямо в глаза, мама.
— Кто?
— Мой шеф, Петер де Бур! Он посмотрел мне в глаза, и я никак не могу выкинуть это из головы.
Хрупкое тело под ней вздрогнуло. Мать отпустила её плечо. Платок-батик, к которому она льнула, как дитя в поисках утешения, её талисман и защита от всех невзгод — снова оказался у нее в руках. Слово «влюбленность», да и любые намеки на нее, никогда прежде не звучали в этом чулане.
— Он твой ровесник? — судя по тону, она и сама знала ответ.
— Нет, старше, но пятидесяти еще нет.
Только тогда мать подняла на нее глаза. Никки никогда не любила этот взгляд. Именно он обычно выводил отца из себя, заставляя бить ее — бить и бить, пока осуждающее лицо матери не заплывало сплошными синяками. Никки встретила этот взгляд без вызова.
— Еще нет пятидесяти? — Полные губы матери приоткрылись, она глубоко вздохнула. — Там, откуда я родом, до пятидесяти доживали только вожди и их отпрыски. — Она поднялась и сняла со стены облупившуюся деревянную фигурку с треугольной головой и нефритовым глазом. — Видишь ее? Когда моя бабушка вырезала ее, она была уже глубокой старухой. Это стал ее последний подарок мне, а ведь ей тогда было всего пятьдесят. Понимаешь? — Она фыркнула. — Так что нечего тут строить из себя девку и лезть туда же, куда твои сестры, ты ведь до сих пор вела себя прилично. Нет, девочка моя, нечего тебе быть содержанкой у белого мужчины под пятьдесят.
— Да он едва знает о моем существовании, мама, — сдавленно произнесла Никки, пытаясь говорить как можно спокойнее. Мать с тем же выражением неодобрения на лице повесила деревянную фигурку обратно на гвоздь: — Но я знаю, что он узнает.
— Может, ты и добьешься своего. Но в конце концов он тоже получит то, что хочет, уж это я тебе обещаю!
— Ты ведь сама вышла замуж за белого, который был старше тебя, мама.
Мать снова посмотрела на нее, но теперь в ее голосе звучали совсем другие ноты. — Достался мне белый, да. Сама видишь, какой. — Она покачала головой. — Таких кровопийц в Индонезии тогда хватало.
Никки нахмурилась: — То, что происходило тогда в Индонезии, не имеет никакого отношения к Петеру де Буру, верно? — В ее голосе сквозила горечь: это неожиданное сравнение заставило ее почувствовать себя не по себе. Ведь всего пару часов назад кто-то совершенно неожиданно рассказал ей, что Петер де Бур провел все детство в Индонезии. Это известие вскружило ей голову. Получалось, у них были общие корни, и это не могло не радовать. Так должно было быть, и никак иначе.
— Петер де Бур не такой, как отец! — выпалила она. — Он просто там родился.
Эти слова произвели почти чудодейственный эффект. Словно стрела, выпущенная из натянутого лука, из ее матери вырвалась буря эмоций и крайнего изумления. Каждая черточка ее лица исказилась. Дрожь пробежала от шеи к подбородку и обратно. Она крепко зажмурилась, стиснула кулаки, а затем снова широко распахнула глаза, в которых уже блестели слезы.
— Дукун, дукун! — вдруг дико закричала она снова и снова. Она схватила
Никки за руки. — Сбывается то, о чем он говорил! Проклятый дукун! Значит, это все-таки случится. — Она повторяла это без остановки, вытаращив глаза, будто перед ее мысленным взором предстало ужасающее видение.
Шум из кухни не оставлял сомнений в том, что сейчас произойдет. Отец с грохотом распахнул дверь чулана. Сначала до них донеслось тяжелое, пахнущее перегаром дыхание, а следом посыпались удары.
— Дукун! Дукун! Опять мне слушать эту твою вуду-херню? — прошипел отец. Он вцепился матери в волосы и рванул на себя. — Думаешь, я не слышал, ведьма ты паршивая!
Протесты и мольбы Никки сопровождали дерущихся, выкатившихся на кухонный пол, но поскольку они никак не утихомиривали разъяренного отца, она бросилась между ними, тщетно пытаясь заслонить мать от ударов. В мгновение ока она сама оказалась на полу, а отец, словно безумный, продолжал остервенело пинать грязными босыми ногами хрупкое, беззащитное тело матери. — Дукун! Я тебе устрою шамана, старая ты свинья! — орал он.
— Прекрати! — закричала Никки так, что зазвенели стекла в оконной раме. — Прекрати, или я вызову полицию!
