И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
На этом он остановился.
Тяжело дыша и обливаясь потом, он исподлобья уставился на нее. — Прямо сейчас, Никки. Прямо сейчас найди свою сестру и принеси продукты, поняла меня?
Никки прикрывала ладонью заплывший глаз, когда наконец нашла того, кого искала, у канала Аудесханс.
Франк и трое других суринамцев — среди которых был и сосед Никки снизу, Диди, с неизменной кожаной ермолкой на иссиня-черных курчавых волосах — стояли на самом краю набережной у кромки тротуара и делили содержимое аптечного пузырька с таблетками.
— Проваливай! — прошипел Франк, очерчивая свои границы выставленным кулаком.
— Где Милле? — Она не сдвинулась с места. Ударит он ее или нет, сейчас не имело значения. Главное — чтобы он сказал то, что ей нужно, и она могла вернуться домой, пока ее проклятый папаша снова не взорвался.
— Нянька, небось, в розыск бросилась? — Он силой отвел ее руку от лица, и суринамцы за его спиной заржали. Франк изобразил наигранное удивление. — Ого! Кто-то уже поработал до меня, — с ухмылкой произнес он и без предупреждения ударил ее точно туда, где уже пульсировал синяк, оставленный отцовским кулаком.
Этот удар ощущался совсем иначе, чем отцовский, и отозвался бешеной болью где-то глубоко под надбровной дугой. Никки медленно опустилась на колени, а кровь закапала на нагретую солнцем брусчатку и растущий в расщелинах мох. Старинные фасады домов над ее головой слились в одно размытое пятно, но плакать она не собиралась.
Она ухватилась за штанину Франка и подтянулась, чтобы подняться. На его белую футболку брызнули капли крови.
Он посмотрел на себя: — Ты мне за это заплатишь! — прорычал он.
Никки пожала плечами, хотя внутри ее всю трясло. — Где Милле? — дрожащим голосом спросила она.
Она искала ее еще какое-то время, но заметила Милле лишь в тот момент, когда за ней захлопнулась входная дверь подъезда. Ее младшая сестра казалась еще более хрупкой, чем обычно, и, покачиваясь, поднималась по лестнице на второй этаж. Фигурные резные балясины скрипели, когда она хваталась за перила. Одним прыжком Никки очутилась рядом и затрясла ее, но Милле никак не реагировала.
Никки за свою жизнь навидалась разного рода наркотического опьянения, но это состояние было ей незнакомо.
— Чем они тебя накачали? — допытывалась она, но веки Милле были слишком тяжелыми. В пакете, который она бессознательно прижимала к себе, лежали две бутылки женевера. Даже находясь в беспамятстве, девочка понимала, как важны эти бутылки.
В квартире царила тишина. Отец вырвал бутылки из пакета и без единого слова завалился в свой угол, где все так же без звука работал телевизор.
Беа дома не было. Должно быть, она давно нарядилась в свое рабочее шмотье и уже лежала, раздвинув ноги, под каким-нибудь клиентом в паре сотен метров отсюда.
Никки молча уложила Милле в постель. Младшая сестра тут же свернулась калачиком, натянув одеяло до пояса; она лежала в полузабытьи, а в уголках ее губ подергивалась гримаса — не то отвращения, не то болезненного любопытства. Это зрелище резко контрастировало с девичьим убранством крошечной комнаты: плакатами рок-идолов на стенах и грудой плюшевых зверей в углу кровати.
Никки вышла на кухню. В чулане было пусто, а последние лучи уходящего солнца преломлялись в затянутом паутиной стеклоблоке под самым потолком. За исключением деревянной фигурки с нефритовым глазом, которая снова исчезла со своего гвоздя на стене, все было на своих привычных местах.
Лишь остановившись на пороге прихожей, Никки заметила тонкий бурый след. Охваченная дурным предчувствием, она нагнулась и всмотрелась повнимательнее. Буро-красные брызги начинались от плиточного пола чулана и тянулись в самый конец прихожей.
Это была кровь.
Все пережитое за день взорвалось в ее голове и слилось воедино. Она пошатываясь направилась к спальне, чувствуя, что сейчас всему придет конец.
Мать тихо лежала на спине на кровати справа. Вокруг одного глаза расплывался кровоподтек, но, несмотря на это, она все еще находила в себе силы улыбаться, когда Никки опустилась на колени у края постели.
Ее ладонь была влажной и холодной, а от уха к ключице тянулась прерывистая струйка запекшейся крови. Никки почувствовала, как в ней закипает ярость. Она сделает все, чтобы отец больше никогда в жизни не поднял руку на мать. — Все, я звоню в полицию! — прошипела она, собираясь подняться, но костлявые пальцы крепко обхватили ее запястье.
Голос матери был тише обычного, намного тише. — Останься, деточка, — проговорила она. — Побудь со мной, мне нужно тебе кое-что рассказать. — Ее рука потянулась к волосам Никки — этот нежный жест за долгие годы успел почти забыться.
Никки наклонилась пониже. В избитых глазах матери светилась глубокая, любящая жизнь. И тогда она прошептала свое старое стихотворение:
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
— Ты помнишь это стихотворение, Никки? — Она улыбнулась с неожиданной нежностью.
Никки изо всех сил старалась сдержать слезы. Она улавливала всё: материнское благословение, ритуал, скрытый за этими строками. Слова, передававшиеся из уст в уста на протяжении многих поколений.
Мать повторила стихотворение. Никки закрыла глаза, и весь ее мир сузился до одного лишь слуха.
«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».
— Запомни его, потому что ты должна будешь передать эти слова своей дочери, а она — своей. Запомни, ты слышишь?
Струйка сукровичной слюны показалась в уголке ее рта; она мучительно закашлялась, крепко сжав руку Никки. Затем взяла себя в руки, вытерла губы и глубоко вздохнула. Взгляд ее стал ясным, она уставилась в пустоту, словно читая в воздухе то, что должна была произнести.
— Ты должна узнать о проклятии, Никки! Ты слушаешь меня?
Никки вцепилась в ее рукав.
— Твоя и моя судьба, девочка моя, — прошептала она, — началась с бабочки, прекрасной, как само звездное небо. Более трехсот лет назад она вылетела из джунглей к побережью. Була и Ниф — так называют те места сегодня. Это было на Молуккских островах, у северо-восточного побережья Серама, где португальцы уже вовсю искали наживу. — Мать говорила не совсем так, но именно так Никки воспринимала ее слова. Мать Никки никогда не изъяснялась столь гладко, как слышалось дочери, — никогда в ее речи не было столько изящества, точности и оттенков. Это работало внутреннее восприятие самой Никки — своеобразный фильтр, порожденный глубоким уважением к матери, особенно в том состоянии, в котором та находилась сейчас, когда фразы срывались с ее губ прерывисто и хаотично.
— И вот в тот день судьбе было угодно, чтобы один из матросов заметил это прекрасное существо. Хотя товарищи и предостерегали его, он все равно пошел в глубь леса за манящей бабочкой с длинными, похожими на лианы хвостами на крыльях. В конце концов она опустилась на буро-зеленую лесную подстилку, расправила свои зубчатые крылья и навсегда околдовала его, влюбив в это место, его запахи и краски.
С тех пор моряк больше никогда не видел берега. Лес сомкнулся за его спиной, а темнота поглотила крики его товарищей.
Несколько дней он плутал в подлеске, пока туземцы не нашли его, вконец обессилевшего, в тени трухлявого диптерокарпуса. С большим шумом они привели его в свое селение, где он «отплатил» за гостеприимство, при первой же возможности обрюхатив одну из местных девушек на выданье.
За это злодеяние хозяева убили его, и на этом его роль в нашей истории закончилась. Свое семя он оставил.
Молодой женщине, которая была сильной и здоровой и могла трудиться день напролет, позволили родить ребенка и оставить его себе. Но когда дитя отлучили от груди, община изгнала молодую мать вместе с ее отпрыском. Неделями она боролась с опасностями дикого леса, изо всех сил оберегая младенца. Наконец она добралась до подножия вулкана Гунунг-Муркеле-Бесар, где среди людей царила вера в ниту-ниту.
