И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Кожа на ее лице лоснилась от пота. Она мгновенно осознала масштаб катастрофы. Это был ее окончательный приговор в профессии. Бескровное самоубийство. — Ни за что на свете! — запротестовала она.
— Тогда мы звоним в полицию. За то, что ты совершила, тебе светит приличный срок.
Она нахмурилась и посмотрела на Маттейса Бергфельда испуганными, усталыми глазами. Любые другие обвинения и угрозы, кроме тех, что исходили непосредственно от Маттейса Бергфельда, она могла бы оспорить и, скорее всего, выпуталась бы. Но то, что она лично приложила руку к похищению Маттейса, выманив его на улицу прямо в руки Рахмана, — этого она проигнорировать не могла. Вот он стоял перед ней, живое доказательство. Он мог детально описать все, что случилось. Указать на свидетелей. Свидетелей, которые просто молча наблюдали за сценой из окон домов напротив.
Немного поколебавшись, она взяла ручку и поставила подпись. Всю жизнь она была как вольная птица, порхающая над лугом. Жизнь в клетке означала для нее смерть, поэтому она подписала бумагу.
Бергфельд забрал лист, вставил его в факсимильный аппарат, набрал групповой код рассылки и нажал кнопку отправки.
Какое же это было сладостное отмщение — видеть взгляд Магды. Она с яростным отчаянием смотрела на бумагу, пока ее жизнь строчка за строчкой исчезала в недрах факса.
Петер собрал весь коллектив внизу, в комнате отдыха. После некоторого замешательства, вызванного разоблачением заговора Магды Баккер и Томаса Клейна, и представления сотрудникам новой структуры компании, Петер коротко объявил, что передал фирму своему сводному брату Рину тен Хагену. Ян Мун и Маттейс Бергфельд (последний вернется к работе после нескольких дней отдыха) совместными усилиями помогут компании перейти под управление нового владельца.
Раздались нерешительные аплодисменты, а Аннеке Янссен расплакалась.
Он пожал каждому руку, после чего развернулся и ушел не оборачиваясь. Диди Исса семенил следом. Парень согласился поехать в Харлем, хотя и понятия не имел, зачем он там нужен. Вероятно, согласился ради Никки. А сейчас нужно было уладить кучу дел, прежде чем заехать за ней.
По крайней мере, так сказал Петер.
Мари была напугана — это хрупкое маленькое создание. Она прижималась к нему и без конца просила прощения, пока силы совсем не оставили ее. Ей так не хотелось терять его на исходе своих дней.
— Ты меня ненавидишь, — прошептала она, тихо плача. — Но я тебя понимаю. — Она подняла глаза к потолку и сжала губы, силясь совладать с эмоциями.
— Мари. — Ему стоило больших усилий произнести ее имя ласково: она принесла столько вреда. Но его гнев за все эти долгие годы успел перегореть и теперь угасал. Угасал в лучах того счастья, которое наконец-то улыбнулось ему. Счастья гораздо большего, чем то, что осталось позади. Это было именно так.
— Мари, — повторил он и взял ее за руку. — Любовь и ненависть — это процесс длиною в жизнь. Одно чувство растет, другое увядает. Они без конца меняются местами или вытесняют друг друга. — Он покачал головой. — Я не ненавижу тебя, Мари, если ты об этом думаешь. Ты всегда была моей связующей нитью с лесами и рекой, разве ты не знала? — Он улыбнулся. — А теперь я возвращаюсь домой.
Слезы в ее глазах блестели в лучах света. — А как же я?
— Ты? — Он надолго задумался. Меньше всего ему хотелось обидеть ее резким словом. — Я буду заботиться о тебе до конца твоих дней, а когда придет твой час, ты сама поймешь, как мы встретимся снова.
Она вздохнула, но морщинки на ее тонкой коже удивительно быстро разгладились. Должно быть, она отложила свою горечь на потом — ту самую пожизненную горечь, с которой останется наедине.
— Возьми мою шкатулку для украшений, вон там, — попросила она.
Это была изящная маленькая шкатулочка, украшенная миниатюрными зеркальцами и разноцветными стразами. Она открыла ее, принялась перебирать содержимое с какой-то лихорадочной поспешностью, словно осознав, насколько бесполезны эти безделушки перед лицом скорого конца, и наконец извлекла маленькую коричневатую фигурку, которая распрямилась, обретя форму и очертания.
Он посмотрел на нее в замешательстве.
— Виллем прислал мне эту вещицу за месяц до смерти. Она пришла в письме как символ чего-то. Забери ее с собой в Индонезию. Похорони ее в нашей родной земле. — Она отвернулась от него. — У меня ей больше не место.
Какое-то время он сидел с закрытыми глазами, пытаясъ осознать все это. Это было непросто!
Он прижал ее к себе, отпустил и обнял снова. Нежно поцеловал, почувствовал тихое биение ее сердца и наконец решительно отстранился.
Закрыв дверь ее комнаты в последний раз, он навсегда попрощался со своим прошлым. Дыхание перехватило, под ложечкой все сжалось в комок.
Но холода внутри он больше не чувствовал.
Рин сидел в гостиной в тусклом свете угасающего дня, пытаясь привыкнуть к присутствию Диди. Впрочем, в этом не было нужды: Диди прекрасно развлекал себя сам, изучая висевшие на стенах диковинки.
— Вижу по твоему лицу, тебе пришлось несладко, — сказал Рин.
Петер закрыл глаза.
— Я решил, что не буду жить в этом доме вместе с ней, Петер. Здесь слишком много тяжелых воспоминаний. Вернусь в свою старую холостяцкую берлогу в Амстердаме. — Он попытался улыбнуться. — Теперь я могу себе это позволить, да и таллий в водопроводную воду мне больше никто подсыпать не станет, надеюсь.
Петер кивнул: — Да, и к офису ближе. — Он перевел взгляд на Диди, который с восторгом крутил в руках грозную даякскую дубинку, приглянувшуюся ему больше всего.
— У тебя есть семья, Диди? — спросил он. Это прозвучало не столько как вопрос, сколько как начало разговора.
Диди отложил дубинку: — А как же! — Он кивнул. — Хотя отец сбежал еще до того, как мы перебрались в Голландию.
— Много младших братьев-сестер и мать?
— Да.
— Вам нравится жить там, где вы сейчас живете?
— Нравится? Ну, это лучше, чем ничего. Сам понимаешь.
— А что ты скажешь, если вы переберетесь в этот дом и будете жить вместе с матерью Рина?
Диди промолчал.
— Твоя мать умеет готовить?
Он кивнул.
— Что скажешь? Согласны присматривать за Мари тен Хаген до конца ее дней?
Он долго смотрел на Петера. Наконец кивнул — нерешительно, но все же кивнул.
Петер мельком взглянул на Рина и снова повернулся к Диди: — Думаешь, сможешь с ними управиться? Со своей семьей, я имею в виду.
— В этом доме?
Петер кивнул в знак согласия.
Диди снова взвесил все «за» и «против». — Заставить их слушаться я смогу, но в этом доме им жить не хрен.
Петер кивнул: — Я знаю, что Никки очень хочет, чтобы у тебя все сложилось хорошо, Диди. — Он заметил, как вздрогнул парень при упоминании ее имени. И снова убедился, что именно она была той осью, вокруг которой вращались их судьбы. Влюбленность Диди была искренней, но, как и многое другое в его жизни, это со временем пройдет — Петер был в этом уверен.
— Если вы возьметесь ухаживать за Мари тен Хаген, я бы посоветовал тебе подумать о своем будущем, Диди, — продолжил он. — Когда Мари не станет, Рин, возможно, сможет взять тебя в фирму. Но для этого тебе придется взяться за ум и получить образование. Как думаешь, справишься с этим, Диди?
Парень долго смотрел в окно. Пытался смириться с обстановкой, в которой ему предстояло жить. Пытался свыкнуться с мыслью, что его злейший соперник становится его благодетелем. Было видно, как тяжело ему переступить через свою гордость.
Наконец он повернулся к Петеру. Инстинкт выживания взял верх. Возможно, в нем заговорили гены индейцев ваяне, почуявших крупную добычу. — Учеба стоит чертовых денег, — сказал он. — Где мне их взять?
Петер улыбнулся: — Если не считать этой маленькой трудности, которую мы обязательно решим, ты согласен, чтобы Рин занялся твоим будущим?
Он посмотрел на Рина, который почти утонул в огромном кресле — полулысый, бледный и еще не оправившийся от пережитого, но уже с характерной для Яапа де Бура властной складкой у рта. Впервые в жизни Петер видел это выражение лица и не чувствовал ненависти.
