И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Де Вирес лукаво посмотрел на Петера: — Вы счастливец, де Бур.
Петер ответил на его кивок слишком сухо, и заметил, как Хелен обратила на это внимание.
Он огляделся по сторонам. Из-за спины официанта, который нес высоко поднятый поднос, на него пристально смотрели несколько человек. От этих враждебных взглядов стало не по себе — словно его бесцеремонно ощупывали чужие руки. Петер посмотрел на стоявшую в стороне группу людей с серьезными лицами. Похоже, они обсуждали именно его.
Он заметил, как де Вирес кивнул им.
— Я вижу, у нас есть общие знакомые, — сказал Петер.
Де Вирес кивнул.
— Это о них вы говорили раньше? О тех ваших друзьях, которым я якобы перешел дорогу?
— И о них тоже, да.
Этой короткой фразы было достаточно, чтобы включилась внутренняя тревога. Он приготовился держать удар в словесной дуэли.
— Ну полно, Петер. — Хелен взяла его под руку и слегка сжала ее. — Давай обойдемся сегодня без неприятностей, ладно?
Он пристально посмотрел на нее. Что она имела в виду? Он никогда не доставлял ей неприятностей.
Сзади него враждебные взгляды стали еще более ощутимыми, и Петер понял почему. Он узнал некоторые лица. Несколько лет назад из-за вмешательства компании «Кристи Н.В.» провинция Южная Голландия лишилась своего сталелитейного завода. Владелец воспринял это как личную трагедию. Пять поколений этой семьи владели предприятием, дававшим средства к существованию многим простым рабочим. Банкротство стало сокрушительным ударом, а анонимные угрозы, которые посыпались тогда в адрес Петера, прекратились только после вмешательства полиции. И вот теперь этот человек — тот самый, что тщетно готовился унаследовать право вершить судьбы целого сообщества по своему усмотрению, — стоял посреди праздника в честь американского младенца-переростка на президентском посту и указывал на него пальцем, с лицом, искаженным ненавистью и отвращением.
Петер отвернулся, улыбнулся Хелен, вежливо ответил на брошенную мимоходом реплику де Виреса и окончательно решил, что пора уходить.
Короткая оркестровая фанфара заставила танцующих замереть, и в то же мгновение сотни воздушных шаров с нарисованными на них разноцветными цифрами «50» посыпались из-под потолочных сводов, расплываясь под восторженные возгласы и смех гостей мириадами красок поверх дорогих причесок и платьев, созданных куда более тяжелым трудом, чем тот, к которому привыкли их обладательницы.
Опьяненная всеобщим весельем и брызгами шампанского, Хелен сияла белозубой улыбкой во весь рот, эффектно подчеркнутой яркой помадой. Петер проследил за ее взглядом и сразу понял, в чем дело.
Один из шаров упорно уворачивался от вздымающегося леса рук и в итоге зацепился за веревку баннера. Несколько молодых людей принялись подпрыгивать, пытаясь достать упрямое цветное пятно. Наконец шар сорвался вниз прямо в их толпу, и парень, которому удалось его поймать, тут же перекинул его туда, где стоял Петер.
Торжествующее лицо парня лоснилось и раскраснелось. Оно было до боли знакомым. В одну секунду Петер похолодел. Хелен повернулась к нему, заметила его оцепенение и попыталась угадать, в чем причина: — Опять заметил кого-то, с кем вел «дела»? — Она изобразила пальцами в воздухе кавычки.
— Нет.
Затем она заметила того парня с шаром, вовсю празднующего победу. — Вот тот? — спросила она. — Кто это?
— Это Рин.
— Рин! Надо же, так вот он какой. По-моему, он не выглядит опасным.
— О чем речь? — Марк де Вирес приподнялся на цыпочках, высматривая, куда они глядят.
— Петер увидел своего кузена Рина, — ответила она. — Он его на дух не переносит.
Петер пристально посмотрел на нее. — Ты ведь случайно не изучала список гостей заранее, Хелен? — спросил он. В этот момент ее безразличие показалось ему глубоко отвратительным. Безразличие, которое стирало все: ее элегантность, подавляющую красоту, чувственность и женское притяжение.
— Нет, Петер. — Она пожала плечами и взяла темнокожего мужчину под руку. — Очевидно, нет.
Еще до того, как смолкли последние аккорды «Боже, храни Америку», Петер уже сидел в машине, слушая один из струнных квартетов Гайдна. Тьма льнула к конусам света от фар, летящих ему навстречу. Он начал машинально отсчитывать такты и части, позволяя мыслям унестись прочь, чтобы унять подступившее чувство ненависти к себе.
Тоска по лучшей жизни занимала все больше места в его душе. Все чаще он чувствовал себя опустошенным и равнодушным ко всему. В последнее время его радовало лишь возвращение к давно ушедшим воспоминаниям. Угольно-черное небо, усыпанное звездами. Звучные чужеродные имена: Самаринда, Мамехак, Кихам Оданг. Царство его детства [14].
И теперь, вновь думая об этом, он почувствовал, как напряжение уходит.
В конце концов, от Амстердама до Джакарты было всего три четверти дня пути. Бурлящий котел: Джакарта, Батавия. Совсем другая жизнь! Когда он думал о Джакарте, перед глазами всегда вставали таксисты. Худощавые мужчины в рубашках из батика, терпеливо поджидающие простака, которого можно обсчитать. Но стоило вежливо отказаться, проявив к ним хоть каплю уважения, как они обычно улыбались и предлагали тебе сигарету. Самые простодушные люди в мире, эти бедняки, если только обращаться с ними по-человечески.
Петер зажмурился от света галогеновых фар проносящихся мимо машин.
Больно было заглядывать так далеко назад. Слишком много световых лет отделяло его от того панциря, в который он замуровал себя за эти годы.
С самого детства Петер возвращался в Индонезию лишь однажды. Два лихорадочных дня в Джакарте и пара дней деловой поездки на Бали. Широкие проспекты Денпасара. Шум прибоя на пляже Кута и цепочка пляжных зонтиков вдоль берега Санура, уходящая в сторону дымки, окутывавшей спящий кратер вулкана Гунунг-Агунг. Целая пропасть отделяла этот фасад от его детских воспоминаний о деревнях вдоль реки Махакам — воспоминаний, которые он так и не смог отпустить.
Люди говорили, что на индонезийских островах многое изменилось с тех пор, как оттуда выставили голландцев. Да даже за последние годы: теперь первое, что бросалось в глаза по приезде — целые поля спутниковых тарелок, устремленных вертикально вверх и напоминающих грибы. Эти глубокие «тарелки» были забиты сухими листьями и пылью, потому что на этих широтах спутники висят прямо в зените, а солнце гасит день за считаные секунды.
Когда Петер был там в последний раз, никаких тарелок не было. Ничего подобного.
И с того раза прошло уже десять лет.
Как обычно, дом Петера в самом центре Харлема был залит отблесками витрин и светом прожекторов, направленных на кафедральный собор, фасады домов и статую посреди площади.
Если бы Хелен поехала с ним, он зажег бы свет в гостиной за прихожей и сразу принялся бы смешивать вальдорфский фраппе — довольно причудливый напиток, к которому она пристрастилась за годы работы в «М-Консалт» в фешенебельных районах Багдада вдоль реки Тигр.
Сделав пару глотков, она уже оказалась бы в его объятиях.
Он поднялся по лестнице и замер на площадке второго этажа. На мгновение он подумывал свернуть в свою спальню, но затем ухватился за перила и посмотрел наверх.
Третий этаж давно требовал ремонта. Когда придет время, он раскроет все заложенные кирпичом окна, снесет перегородки и выставит на свет старые деревянные балки верхнего перекрытия. Это время скоро придет.
Он в несколько прыжков преодолел ступени, ведущие в мансарду этого старинного особняка, и прислушался у приоткрытой двери. В комнате было тихо и темно хоть глаз выколи. Характерный сладковатый, резкий запах, который не могла заглушить даже лавина парфюмерной пудры, подсказал ему, что сейчас придется приниматься за дело.
— Петер, это ты? — донесся голос из темноты. Голос звучал бодро, но слабо.
— Да. — Он зажег свет. Одеяло снова валялось на полу. Она полулежала в постели, откинув жесткие волосы на гору взбитых подушек. Инвалидное кресло стояло поодаль. Он заметил, что простыня под ней промокла насквозь, и мокрое пятно расползлось до самого края матраса.
