И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Нет, после рассказа Рина тен Хагена она склонялась к тому, что виновен де Вирес. Он мог подсыпать свой таллий или какую-то другую отраву куда угодно в квартире. Она ускользнула от них, они выследили ее — бог знает как, — и теперь просто хотели убрать свидетеля. Она знала слишком много, и они это уже наглядно доказали.
Но в этот раз они промахнулись. Бедная Милле, за что она погибла? Да, сама Никки уцелела, но кто поручится, что ей повезет в следующий раз?
Никки уставилась в полумрак кладовой, где медленно гас свет, проникавший сквозь стеклоблоки. Еще пару недель назад там сидела бы ее мать, склонившись над шитьем и не поднимая головы от работы. Теперь не стало ни ее, ни Милле.
Глубокая скорбь захлестнула ее. Ощущение полного бессилия заставляло мысли ходить по кругу, а слезы душили горло. «Мама, если бы ты только была жива...»
Ее губы задрожали. «А что бы это изменило?» Она прикусила губу. Для всех было бы лучше, если бы отец убился в какой-нибудь пьяной драке еще тогда, когда у него водились деньги на кабаки. Тогда бы ничего этого не случилось. Это ничтожество изо дня в день измывалось над семьей, принося лишь позор и безысходность.
Детектив снова вырос перед ней — чужой, равнодушный. — Ну так что, фру Ландсаат? Вспомнили что-нибудь важное, о чем хотите нам рассказать? — Он смотрел на нее так, словно заранее знал ответ и ждал сенсационного признания.
«Будет тебе признание», — подумала она. — Да, — спокойно ответила она и замолчала.
Детектив замер, словно боялся, что малейшее движение вырвет козырь и унесет его ветром.
— Да, — повторила она. — Мой отец насиловал Милле и мою вторую сестру, Беа. И брата моего, Хенка, тоже принуждал. — Она горько усмехнулась. — Наш отец всегда был жестоким. Он ненавидел всех нас.
«И маму он тоже убил», — хотела добавить она, но сдержалась. К чему это теперь? Кто сможет установить причину смерти по праху, развеянному над мутными водами Джакарты?
Никки чувствовала, что на кухню заходят люди и на нее устремлены десятки взглядов, но видела лишь витавшее перед ней лицо. Оно непрерывно менялось, выражая то сострадание, то равнодушие, то скорбь и радость. Все грани бытия отражались в этом призрачном лике, плясавшем перед ней, то прозрачном, то плотном. Никки закрыла глаза, голова пошла кругом, и ей показалось, будто чьи-то нежные ладони опустились ей на плечи. Взгляд призрака жег ей душу, а за ним трепетала тень бабочки.
Это лицо было ужасно. Сквозь него проглядывал дукун с остекленевшими глазами; он шептал ей, что этот образ — лик третьей души, которая наконец обрела силу явиться ей.
О да, Никки знала это лицо. Она уже видела его. Оно отражалось в глазах матери в те ночи, когда отец насиловал младшую дочь, и у матери не оставалось никого, кроме Никки, к кому она могла бы прижаться.
Только сейчас она осознала все с предельной ясностью. Это была боль. Боль — лицо третьей души, всепоглощающая мука, сжигающая все тело дотла.
Она осталась одна. Совсем одна — видимо, именно этого и желал дукун. «Прости меня, мама, но я не могу исполнить твою волю. Я не стану щадить этого подонка», — беззвучно прошептала она.
Она открыла глаза. — Да, — повторила она в третий раз, глядя на детектива. И обрушила карающий меч для решающего удара:
— Это сделал мой отец. Это он убил Милле.
Глава 36
Марк был раздражен. Касса «М-Консалт» пустовала, а Петер де Бур так и не предоставил свой отчет, который позволил бы закрыть дело «Кью-Петрол» и, как следствие, освободить Констанда. Ситуация складывалась скверная.
Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и ключа к сундуку с сокровищами.
Вот и вся суть проблемы в двух словах.
Он ударил по рулю, отчего тяжелый автомобиль наскочил на бордюр. «Спокойно», — одернул он себя, провожаемый лесом угрожающих жестов от вереницы велосипедистов, связывавших воедино городские районы.
Но успокоиться было трудно. Хелен сбежала с тонущего корабля и наотрез игнорировала телефонные сообщения, которые он оставлял на ее автоответчике последние несколько часов.
Вдобавок ко всему навалилось это проклятое убийство Никки Ландсаат.
Он решил съездить домой, забросить Денниса к соседским мальчишкам и сразу же возвращаться в офис.
Едва он отключил сигнализацию в офисе, на его столе зазвонил прямой телефон. Чертыхаясь, он швырнул портфель поверх стопок бумаг и обнаружил, что связь прервалась ровно в ту секунду, когда он поднял трубку. Он прочертил ногтем пару длинных глубоких царапин на полировке стола и выждал полминуты.
Когда телефон зазвонил снова, он нажал кнопку записи на автоответчике.
Звонила не Хелен, как он сперва подумал.
Он узнал характерный ритмичный шум и шипение на заднем плане и приготовился с секунды на секунду услышать голос Констанда. И все равно вздрогнул, когда тот зазвучал.
— Марк! — раздался слабый голос. А затем Констанд закашлялся.
Этот его кашель... Марк мгновенно напряг слух, покрываясь холодным потом. Хриплый шепот, прерванный этим негромким кашлем, отозвался в нем словно удар током, перешедший в режущую боль в животе.
Он прекрасно знал, что последует дальше, но у него не было сил это слушать. Сил выслушивать требования людей, которые в свете открывшейся ужасающей правды выглядели полным абсурдом. И он положил трубку.
Через две минуты телефон зазвонил вновь. И снова тот же отчаянный шепот с мольбой о помощи и последующий кашель.
Он бросил трубку, отключил автоответчик, немного отмотал ленту назад и на сей раз вслушался внимательнее, чем прежде. Сначала слабый голос, зовущий его по имени, а затем кашель.
Затем он отмотал запись сообщений на пятьдесят пунктов назад, сверился со счетчиком и прокрутил несколько звонков на тройной скорости, пока не нашел то, что искал.
Он проверил пленку. Запись была сделана несколько недель назад и в точности, до мельчайших нюансов, совпадала с тем сообщением, которое он только что услышал. «Марк», — шептал голос. И кашель.
Он покачал головой — этот жест лишь отчасти отражал то бешеное отчаяние и хаос, что творились у него внутри.
Ошибки быть не могло. Констанд мертв, это он теперь понимал отчетливо. То, что он слушал, было всего лишь старой паршивой записью голоса Констанда. Кашель, который он впервые услышал несколько недель назад, каждый раз повторялся один в один. Его трясло. И не от скорби или горечи. Его трясло оттого, что он в один миг освободился от всех обязательств и соглашений, но при этом стал еще более связанным и несвободным, чем когда-либо.
Без Констанда нет подписи, а без подписи нет и доступа к деньгам. В этом по-прежнему заключалась вся суть, и это приводило его в ярость. От бессилия он до боли искусал себе костяшки пальцев.
Кому из них придется за это ответить, уж в этом можно было не сомневаться.
— Ты мне за все заплатишь, Рахман, — прошипел он. — И за наемника с Кингс-роуд, которого ты придушил в своем рефрижераторе, и за все те наглые взгляды, которыми ты одаривал меня последние недели. За твой вечный запах чеснока и за то, что ты оставил труп няньки Денниса в телефонной будке всего в паре сотен метров от моего дома.
Он выдвинул ящик стола и принялся шарить в поисках флакона с таллием. Безуспешно. Сгреб все бумаги в сторону, продолжая поиски. Растолкал органайзеры, расписания авиарейсов, ручки, скрепки и прочую мелочь, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Так и есть: флакон с таллием исчез.
В душе поселилось недоброе предчувствие.
Он набрал номер Хелен — сразу же сработал автоответчик.
Он медленно опустил трубку на рычаг.
Если иракцы приказали Хелен и Рахману объединиться против него, нужно было сматывать удочки как можно быстрее и спасать все, что еще можно спасти.
Он вцепился в край стола и глубоко вздохнул. Либо у него сдавали нервы, либо его худший кошмар становился реальностью. Главное — сохранять хладнокровие.
Если отбросить мелочи, то дело было прежде всего в парнях из Мухабарата с их вечными требованиями и угрозами, а также во всех тех чертовых путах, которые сковали его после смерти Констанда.
