Неестественные причины. Тайна Найтингейла - Джеймс Филлис Дороти
Незваные гости с опущенными головами, с отчаянной решимостью беглецов добрались до двери мисс Дэлглиш. К половине девятого все уже были в сборе. Доставить Сильвию Кедж никто не удосужился, но если не считать ее, то представлена была та же маленькая компания, что пятью днями раньше. Но Дэлглиш поразился происшедшей со всеми переменой. Проанализировав свое впечатление, он понял, что они постарели лет на десять. Пять дней назад соседи были просто встревожены и озадачены исчезновением Сетона. Теперь всех пожирала острая тревога, терзали картины кровавой гибели, освободиться от которых почти не было надежды. За попытками бодриться, отчаянными стараниями казаться нормальными людьми маячил страх.
Морис Сетон умер в Лондоне, и существовала теоретическая возможность, что его смерть была естественной или что по крайней мере за нее, пусть не за рубку рук, нес ответственность кто-то из Лондона. Но Дигби погиб у них под самым носом, и никто не мог рискнуть предположить, что у этой смерти были естественные причины. Хотя нет, у Селии Колтроп как будто хватало отваги на подобную попытку. Сидя в кресле у камина с неизящно расставленными коленями, она проявляла нетерпение, не зная, куда деть руки.
— Какая ужасная трагедия! Бедный! Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, кто его до этого довел. А ведь у него были все причины жить: молодость, деньги, талант, внешность, привлекательность…
Эта нарочито нереалистичная характеристика Дигби Сетона была встречена молчанием. Потом Брайс выдавил:
— Деньги у него имелись, тут вы правы, Селия. Или перспектива их иметь. Но все остальное… Скорее бедняга Дигби был невзрачным, беспомощным, самовлюбленным, вульгарным олухом. Это не значит, что кто-то затаил на него злобу. Однако и в его самоубийство поверить невозможно.
— Какое там самоубийство! — воскликнул Лэтэм. — Даже Селия в него не верит. Почему бы для разнообразия не проявить честность, Селия? Почему не признаться, что вам так же страшно, как и всем нам?
— Мне ничуть не страшно! — с достоинством возразила та.
— А напрасно! — По лицу Брайса, напоминавшему сейчас физиономию гнома, расползлись морщины злорадства, глаза грозно сверкали. Теперь он был уже не таким встревоженным, не так походил на усталого старика. — В конце концов, кто, как не вы, выигрывает от этой смерти? После всех расходов на двойные похороны все равно останется кругленькая сумма. Разве Дигби к вам в последнее время не зачастил? Разве не обедал у вас только вчера? У вас были все возможности подсыпать что-нибудь ему во фляжку. Не вы ли говорили нам, что он с ней не расстается? Прямо в этой комнате! Припоминаете?
— Откуда, интересно, я бы взяла мышьяк?
— Мы пока не знаем, что это было, мышьяк или нечто иное, Селия! Другой реакции трудно от вас ожидать. При Оливере и мне говорите что угодно, но у инспектора могут возникнуть неправильные мысли. Надеюсь, ему вы ничего не наболтали про мышьяк?
— Я с ним вообще не болтала. Просто ответила на его вопросы, полно и честно. Предлагаю вам с Оливером поступить так же. Не пойму, почему вам так необходимо доказать, что Дигби убили. Наверное, из-за вашей порочной склонности во всем искать темную сторону.
— Ох уж эта наша порочная склонность смотреть в лицо фактам, — сухо промолвил Лэтэм.
Но Селия не утратила присутствия духа.
— Ну, если это убийство, то могу сказать одно: Джейн Дэлглиш очень повезло, что с ней находился Адам, когда она нашла труп. Иначе у людей возникли бы всякие мысли… Но он, старший инспектор уголовной полиции, отлично знает, как важно ничего не трогать и не портить улики.
Дэлглиш, задетый чудовищностью этих намеков и способностью Селии к самообману, предположил, что она забыла о его присутствии. То же самое, что и с ней, произошло, похоже, и с остальными.
— Какие, интересно, мысли возникли бы у людей? — спросил Лэтэм.
— Подозревать мисс Дэлглиш несерьезно, Селия, — усмехнулся Брайс. — Иначе вам скоро грозит столкновение с такой деликатной штукой, как этикет. Хозяйка в данный момент собственноручно готовит для вас кофе. Вы с благодарностью выпьете его или на всякий случай выплеснете в цветочный горшок?
Элизабет Марли внезапно воскликнула:
— Ради бога, замолчите, оба! Дигби Сетон умер, причем ужасной смертью. Любить его или не любить — ваше дело, но он был человеком. Более того, умел по-своему наслаждаться жизнью. Вам это было, вероятно, не по нраву, ну и что из того? Ему нравилось строить планы насчет кошмарных ночных клубов. Можете относиться к этому с презрением, но он не причинял вам никакого вреда. Дигби Сетона больше нет в живых. И убил его кто-то из нас. Мне очень печально.
— Не огорчайся, дорогая! — Голос Селии зазвучал с волнением, даже с трепетом — она перешла на тот тон, которым диктовала самые волнующие эпизоды своих романов. — Мы давно привыкли к Джастину. Ни ему, ни Оливеру не было до Мориса и до Дигби никакого дела, поэтому нет смысла ждать от них достойного поведения, не говоря об уважении. Боюсь, весь их интерес — они сами. Это, конечно, чистой воды эгоизм. Эгоизм и зависть. Тот и другой не могли простить Морису того, что он — человек творческий, сочинитель, тогда как они способны только критиковать чужой труд и наживаться на чужом таланте. Мы видим это ежедневно: зависть литературных паразитов к творцам, художникам. Помните судьбу пьесы Мориса? Оливер ее убил, потому что не вынес бы ее успеха.
— Какое там! — Лэтэм захохотал. — Дорогая Селия, если Морису понадобился эмоциональный катарсис, то ему лучше было бы обратиться к психиатру, а не навязывать его публике под видом пьесы. Существуют три главных требования к драматургу, ни одному из которых Морис Сетон не соответствовал: умение писать диалоги, понимание сути драматического конфликта и представление о законах сцены.
— Не рассказывайте мне о законах сцены, Оливер. Вот когда сами сочините нечто с малейшими признаками оригинального творческого таланта, тогда и станем обсуждать с вами данную тему. Это и к вам относится, Джастин.
— А как же мой роман? — обиженно спросил Брайс.
Селия окинула его страдальческим взглядом и глубоко вздохнула. Ее неготовность комментировать роман Брайса была очевидной. Дэлглиш припоминал сие произведение — краткий экскурс в сентиментализм, встретивший неплохой прием. Правда, на продолжение у Брайса не хватило духу. Элизабет Марли усмехнулась:
— Не та ли это книга, которую рецензенты уподобили напряжением и чувствительностью короткому рассказу? Неудивительно, ведь по сути она именно такова. Даже я сумела бы размазать чувствительность страниц на полтораста!
Дэлглиш не стал ждать протестующего вопля Брайса. Спор предсказуемо вырождался в литературную перебранку. Удивляться нечему: он уже замечал за своими собратьями по перу эту склонность, но становиться участником подобных баталий не стремился. Сейчас спорщики могли в любой момент затребовать его мнение, после чего уничтожающей критике подверглись бы стихи Адама. Хотя этот спор отвлекал их от темы убийства, существовали более приятные способы провести вечер. Придержав дверь для тети, входившей с подносом, он воспользовался этим шансом улизнуть. Возможно, с его стороны было не слишком порядочно оставлять Джейн Дэлглиш в такой момент на растерзание гостям, но у него не вызывала сомнений ее живучесть, в отличие от своей собственной.
В его комнате царила блаженная тишина: добротность постройки и дубовые доски служили защитой от проникновения сварливых голосов снизу. Адам распахнул окно, выходившее на море, и удержал створки, не позволив ветру захлопнуть их. Ветер, ворвавшись в комнату, разворошил покрывало на кровати, сдул бумаги с письменного стола и, как рука великана-невидимки, перелистал страницы тома Джейн Остен, который Адам почитывал на сон грядущий. Он задохнулся и схватился за подоконник, принимая в лицо брызги и чувствуя, как сохнет на губах соль. Когда Адам захлопнул окно, уши заложило от почти абсолютной тишины. Даже грохот прибоя показался далеким и слабым.
