Английский детектив. Лучшее за 200 лет - Диккенс Чарльз
Господин Уоткинс, по-видимому, не заметил его приближения. Он только что по-дружески побеседовал с дворецким леди Хеммерпонд. Этот почтенный джентльмен, проследив за сервировкой обеда, исполнял важную обязанность – выгуливал трех любимых собачек хозяйки, а посему проследовал дальше и уже скрылся из виду. Господин Уоткинс с великим усердием размешивал краску на палитре. Подойдя ближе, Сант с изумлением обнаружил, что эта краска – изумрудно-зеленая, невообразимо яркая, ядовитая. У Санта была врожденная восприимчивость к цвету, к тому же он сызмала развивал ее, и потому при виде столь чудовищной смеси, стиснув зубы, со свистом втянул воздух. Уоткинс обернулся. На лице его читалось раздражение.
– Зачем, скажите на милость, вам понадобился этот жуткий зеленый? – спросил Сант.
Уоткинс сообразил, что в старании выказать перед дворецким свой художественный пыл, очевидно, допустил какую-то техническую оплошность. Он неуверенно взглянул на Санта.
– Извините меня за грубость, – сказал Сант, – но этот зеленый действительно чересчур яркий. Он меня прямо потряс. Что же все-таки вы намерены с ним сделать?
Господин Уоткинс собрался с духом. Только решимость могла сейчас спасти его.
– Если вы вздумаете мешать мне работать, – буркнул он, – я, ей-богу, раскрашу вашу физиономию!
Сант отступил; он был человек мирный, хотя и шутник. Спускаясь с холма, художник встретил Порсона и Уэйнрайта.
– Этот тип либо гений, либо опасный сумасшедший, – сказал он им. – Пойдите туда и взгляните на его зеленый! Сразу все поймете.
И он продолжил свой путь. Настроение у него улучшилось от приятного предвкушения скандала, который вот-вот разразится в сумерках возле некоего мольберта и будет сопровождаться пролитием зеленой краски в больших количествах.
Однако с Порсоном и Уэйнрайтом господин Уоткинс повел себя более дружелюбно и объяснил, что слой зеленой краски послужит подмалевком [86] для его картины. На удивленные расспросы он ответил: это абсолютно новый метод, изобретенный им лично. Но затем стал сдержаннее и заметил, что не намерен делиться с каждым встречным секретами собственного стиля, а также добавил несколько едких реплик по поводу низости некоторых особ, которые «лезут, куда не просили», стараясь подсмотреть какие-нибудь приемы мастеров. Художники тут же избавили его от своего общества.
Темнота сгущалась, на небе одна за другой загорались звезды. Давно уже умолкли грачи, уснувшие в своих гнездах на высоких деревьях слева от дома; само здание превратилось в темно-серый контур, лишенный архитектурных деталей, но тут ярко засветились окна большой гостиной, потом зажгли свет в оранжерее, а окна спален там и сям озарились золотистым мерцанием. Если бы в этот час кто-нибудь подошел к мольберту в парке, то не застал бы никого рядом. На чистом холсте красовалось лишь одно неприличное слово, выведенное ярчайшей зеленой краской. А господин Уоткинс, укрывшись в зарослях кустарника, наставлял своего ассистента, который пробрался к нему незамеченным по подъездной аллее.
Уоткинс был весьма горд собой: ведь он сумел хитроумно доставить свое снаряжение на глазах у людей прямо к месту работы!
– Вон там гардеробная, – объяснил он ассистенту, – и, как только горничная заберет свечу и пойдет вниз ужинать, тут-то мы и заявимся. Эх! До чего же красиво смотрится эта домина в свете звезд, ей-ей, со всеми этими окнами и огнями! Надо же, Джим, мне даже немножко жаль, что я и впрямь не мазила… Ты проволоку на дорожке к прачечной натянул, а?
Он осторожно подкрался к дому, остановился под окном гардеробной и начал собирать свою складную лесенку. Он был настоящий, опытный профессионал и не испытывал никакого волнения. Джим пошел разведать обстановку в курительной комнате. Внезапно совсем рядом с Уоткинсом, в кустах, раздался громкий треск и приглушенная ругань. Кто-то споткнулся о проволоку, которую Джим только что натянул. Потом со стороны дорожки, посыпанной гравием, до Уоткинса донесся топот бегущих ног. Будучи, как и все истинные художники, человеком чрезвычайно скромным, он немедленно бросил складную лесенку и, огибая опасное место, помчался прочь прямо сквозь кусты. Он смутно ощущал, что за ним гонятся двое, а впереди, как ему казалось, различал фигуру своего ассистента. Еще минута – и он перелетел через низкую каменную ограду, отделявшую кустарник от большого парка. Судя по двум глухим ударам о землю, преследователи также преодолели ограду.
В темноте между деревьями погоня шла за ним по пятам. Уоткинс, легконогий, хорошо тренированный, мало-помалу нагонял хрипло дышащего человека, несущегося впереди. Оба молчали, но, чем ближе подбегал Уоткинс, тем сильнее его одолевало ужасное сомнение. В этот момент беглец повернул голову и удивленно вскрикнул. «Это не Джим», – успел подумать Уоткинс, однако тут незнакомец развернулся к нему и бросился прямо под ноги. В результате оба очутились на земле и теперь барахтались, вцепившись друг в друга. А сзади уже подбегал второй противник.
– Руку, Билл! – заорал незнакомец.
И Билл протянул ему руку помощи – даже не одну, а две, да в придачу также и ноги приложил. Четвертый беглец, наверное, Джим, еще раньше свернул куда-то и, очевидно, умчался в неизвестном направлении. Во всяком случае, к борющейся троице он не присоединился.
О том, что произошло в следующие несколько минут, у господина Уоткинса сохранилось весьма нечеткое воспоминание. Смутно помнится ему, что он вроде бы ткнул большим пальцем в угол рта первого противника и опасался, не откусит ли тот его перст, а еще он, кажется, сумел ухватить джентльмена, откликавшегося на имя Билл, за волосы и стукнуть головой о землю. Ему самому основательно досталось по разным местам, и, видимо, сразу от многих нападающих. Тут джентльмен, который назвался Биллом, ударил господина Уоткинса коленом под ложечку и попытался сложить его пополам.
Когда сознание Уоткинса несколько прояснилось, он обнаружил, что сидит прямо на земле, а вокруг собрались люди – восемь или десять мужчин; ночь была темная, да и в голове у него стоял туман, и точно сосчитать ему не удалось. Он понял только, что они ждут, когда он придет в себя. С прискорбием решил Уоткинс, что попался, и чуть было не высказал вслух несколько философских замечаний касательно непостоянства фортуны, но внутренний голос отговорил его от этого порыва. Ибо наш профессионал очень скоро заметил, что на его запястьях нет наручников, а потом кто-то сунул ему в руку фляжку с бренди. От такой неожиданной доброты он почти размяк.
– Кажется, опамятовался, – произнес некто, как показалось Тедди, голосом, принадлежавшим второму лакею из усадьбы Хеммерпонд.
– Мы их схватили, сэр, обоих схватили, – сказал хеммерпондский дворецкий (это он снабдил пострадавшего фляжкой). – Благодаря вам!
На реплику никто не отозвался. Но Тедди не сообразил, что она относится к нему.
– Он еще не вполне очнулся, – сказал кто-то незнакомый. – Эти мерзавцы его едва не убили!
Господин Тедди Уоткинс решил оставаться «не вполне очнувшимся», пока не разберется в ситуации получше. Ему удалось заметить, что две из фигур, окружавших его, стоят бок-о-бок с унылым видом, и что-то в очертании их плеч подсказало его опытному взгляду: эти двое связаны друг с другом. Двое! В мгновение ока его осенило. Он опустошил маленькую фляжку и попытался, пошатываясь, подняться на ноги. Услужливые руки поддержали его, раздались сочувственные возгласы.
– Позвольте пожать вашу руку, сэр, пожать руку, – сказал один из тех, что стояли рядом с ним. – Разрешите представиться. Я весьма благодарен вам. Ведь эта пара негодяев явилась сюда, привлеченная драгоценностями моей жены, леди Эйвелинг.
– Очень приятно познакомиться, ваша светлость, – ответил Тедди Уоткинс.
– Вы, видимо, увидели, как злоумышленники пробираются через кустарник, и напали на них?
– Именно так и было, – господин Уоткинс не счел нужным уточнять.
