Дверь в стене - Уэллс Герберт Джордж
А потом произошло нечто столь заурядное и вместе с тем столь ужасное, что я и поныне содрогаюсь, обращаясь мыслями к той минуте. Я заговорил вслух.
– Как, черт возьми, я здесь очутился?.. – спросил я себя.
И голос был не мой!
Голос был не мой – он звучал много тоньше и иначе резонировал в моей черепной коробке, дикция была нечеткой. Стараясь успокоиться, я схватился одной рукой за другую – и ощутил хрупкую стариковскую кость под складками дряблой кожи.
– Несомненно, – произнес я тем жутким голосом, который неведомо как поселился у меня в гортани, – несомненно, это сон!
Быстрым, почти инстинктивным движением я сунул в рот пальцы. Мои зубы исчезли. Кончики пальцев нащупали только мягкие края сморщенных десен. От страха и отвращения мне сделалось дурно.
Я ощутил жгучее желание увидеть себя, чтобы немедля удостовериться в той ужасной, омерзительной перемене, какую претерпел мой облик. Пошатываясь, я добрел до каминной полки и принялся шарить по ней, ища спички. Тем временем из горла моего вырвался лающий кашель, и я плотнее запахнул толстую фланелевую ночную рубашку, которая, как оказалось, была на мне надета. Спичек я не обнаружил – и вдруг осознал, что руки и ноги у меня закоченели. Шмыгая носом, кашляя и, вероятно, слегка постанывая, я поплелся обратно к кровати. «Несомненно, это сон, – жалобно твердил я снова и снова, водворяя себя в постель, – несомненно, сон». В этом повторении одного и того же читалось старческое слабоумие. Укрывшись чуть ли не с головой одеялом и засунув дряблые руки под подушку, я вознамерился успокоиться и заснуть. Без сомнения, все это был только сон. Утром он развеется, и я проснусь сильным и бодрым, найду себя таким же юным и жадным до знаний, как и прежде. Я закрыл глаза, задышал ровнее и, когда это не помогло, начал не торопясь возводить в разные степени число три.
Однако то, чего я так сильно желал, не приходило. Заснуть я не мог. И моим сознанием все прочнее завладевала мысль о том, что постигшая меня перемена – это неумолимая реальность. Вскоре я заметил, что лежу широко раскрыв глаза, позабыв про степени числа три, и ощупываю сухощавыми пальцами сморщенные десны. Я действительно разом и совершенно неожиданно для себя самого превратился в старика. Каким-то непостижимым образом я проскочил через всю свою жизнь до самой старости; каким-то обманным путем меня лишили всего лучшего, что есть в жизни, – любви, борьбы, силы и надежды. Я зарылся лицом в подушку, стараясь убедить себя, что такие галлюцинации возможны. За окном неприметно, но неуклонно светало.
Наконец, отчаявшись уснуть, я сел в постели и огляделся по сторонам. Холодный полусвет позволял осмотреть комнату. Она была просторна и хорошо обставлена – лучше всех других комнат, в которых мне когда-либо доводилось спать. На маленькой стойке в нише стены смутно виднелись свеча и спички. Я сбросил одеяло и, ежась от сырости, неизбежной ранним утром даже в летнюю пору, встал и зажег свечу. Затем, дрожа так сильно, что гаситель для свечи задребезжал на своем зубце, я неверным шагом проследовал к зеркалу и увидел… лицо Элвешема! Я смутно предчувствовал это, но тем не менее увиденное было ужасно. Он и прежде казался мне физически слабым и жалким, но теперь, когда я увидел его одетым только в грубую фланелевую ночную рубашку, распахнутую и открывавшую тощую шею, теперь, когда это было мое собственное тело, – я не в силах описать его безнадежную дряхлость. Впалые щеки, беспорядочные пряди грязноватых седых волос, мутные слезящиеся глаза, дрожащие сморщенные губы, приоткрывающие влажную розовую полость рта и жуткие темные десны… Вы, пребывающие и сознанием, и телом в своем естественном возрасте, не в состоянии представить себе, что означало для меня это дьявольское заточение. Быть молодым, полным желаний и энергии юности, – и оказаться запертым и раздавленным в этой шаткой телесной развалине!..
Но я отвлекся от своего рассказа. Метаморфоза, которая со мной произошла, на какое-то время, по-видимому, повергла меня в полное смятение. Уже совсем рассвело, когда я несколько пришел в себя и ко мне вернулась способность рассуждать. Каким-то непостижимым образом я изменился, хотя как это было проделано, если не волшебством, сказать не берусь. Только теперь мне открылась дьявольская хитрость Элвешема. Я вдруг со всей очевидностью понял, что, так же как я оказался в его теле, он завладел моим телом, моей силой и, стало быть, моим будущим. Но как доказать это? Даже мне самому, когда я размышлял об этом, случившееся казалось столь невероятным, что у меня голова пошла кругом и я вынужден был себя ущипнуть, снова ощупать свои беззубые десны, опять посмотреться в зеркало и потрогать предметы вокруг – и только тогда смог трезво взглянуть в лицо фактам. А что, если вся моя жизнь была галлюцинацией? А что, если я на самом деле – Элвешем, а он – это я? А что, если Иден всего лишь привиделся мне во сне? Существовал ли вообще на свете какой-то Иден? Но, будь я Элвешемом, я бы помнил, где находился накануне утром, как называется город, в котором я жил, и те события, что предшествовали моему сновидению. Я барахтался в паутине разноречивых догадок, и мне пришло на ум странное раздвоение моих воспоминаний минувшим вечером. Но теперь сознание мое было ясным. У меня не возникало даже тени каких-либо воспоминаний, которые не имели бы отношения к Идену.
– Так и спятить недолго! – вскричал я своим новым, тонким голосом. Шатаясь, я поднялся, подтащил свое ослабевшее и отяжелевшее тело к умывальнику и окунул седую голову в таз с холодной водой. Потом, вытираясь полотенцем, я вновь принялся думать. Но это было напрасно. Вне всяких сомнений, я ощущал себя Иденом, а не Элвешемом. Но Иденом в теле Элвешема!
Родись я в какую-нибудь другую эпоху, я счел бы себя заколдованным и смирился бы со своей долей. Но в наше скептическое время не принято верить в чудеса. Здесь был налицо некий психологический фокус. И то, что проделали одно зелье и один пристальный взгляд, могут отменить другое зелье и другой пристальный взгляд – или какое-то иное средство в подобном роде. Людям и прежде случалось терять память. Но обмениваться воспоминаниями, как зонтиками!.. Я рассмеялся – и, увы, это был не здоровый смех, а хриплое старческое хихиканье. Я вообразил, как старик Элвешем потешается над моей плачевной участью, и меня охватил порыв несвойственного мне гнева. Я начал лихорадочно надевать на себя то, что валялось на полу, и, только завершив туалет, заметил, что облачен во фрачную пару. Открыв шкаф, я нашел там повседневную одежду – клетчатые брюки и старомодный шлафрок. Я водрузил на свою почтенную голову почтенную курительную шапочку[127] и, слегка покашливая от усердия, проковылял на лестничную площадку.
Было, вероятно, без четверти шесть; шторы на окнах были опущены, и в доме стояла тишина. Площадка оказалась просторной, широкая, устланная роскошным ковром лестница уходила вниз, в темный холл, приоткрытая дверь напротив позволяла разглядеть бюро, вращающуюся книжную этажерку, спинку рабочего кресла и многочисленные полки, забитые томами в изящных переплетах.
– Мой кабинет, – пробормотал я и поплелся через площадку. Но звук собственного голоса подал мне одну мысль, и, вернувшись в спальню, я вставил зубные протезы, которые без труда заняли свое привычное место.
– Так-то лучше, – сказал я, поскрежетал зубами и снова направился в кабинет.
Ящики бюро были заперты, откидная крышка его – тоже. Ключей в кабинете, равно как и в карманах брюк, я не обнаружил. Я опять проследовал в спальню и обшарил карманы фрака, а потом и всей прочей одежды, имевшейся в комнате. Меня одолевало нетерпение, и после моих розысков спальня, вероятно, приобрела такой вид, будто в ней побывали грабители. Я не нашел не только ключей – ни единой монеты, ни одного клочка бумаги, словом, ничего, кроме чека за вчерашний ужин.
На меня вдруг навалилась странная усталость. Я сел и уставился на разбросанную там и сям одежду с вывернутыми наружу карманами. Умоисступление, в котором я пребывал поначалу, прошло. С каждой минутой я все яснее сознавал, как досконально мой враг продумал свой план, и все отчетливее видел безнадежность собственного положения. Через силу поднявшись, я торопливо захромал обратно в кабинет. На лестнице служанка поднимала шторы. Полагаю, выражение моего лица ее изумило. Я закрыл за собой дверь кабинета и, схватив кочергу, атаковал запертое бюро. За этим занятием меня и застигли. Крышка бюро была расколота, замок взломан, письма извлечены из ящиков и разбросаны по комнате. В приступе старческой злобы я раскидал перья и опрокинул чернильницу. Вдобавок оказалась разбита большая ваза, стоявшая на каминной полке; как это случилось, мне неведомо. Я не нашел ни чековой книжки, ни денег, ни сколь-либо полезных указаний на что-то, что могло бы вернуть мне мое тело. В бешенстве я крушил ящики бюро, когда в кабинет ворвался дворецкий с двумя служанками.
