Возвращение - Катишонок Елена
Конверт — плотная, тонкая… Конверт — плотная, тонкая… Плотная, тонкая. Тонкая рука в тёмных точках. И худая рука матери, собирающая тонкие острые тёмно-жёлтые осколки.
Глоток. И снова: конверт — плотная, тонкая…
Для сестры Жорка не вернулся из Афгана — здесь не туманное многоточие, а жирная точка, скорбная пауза; в самый раз закурить. И не циклиться на провалах во времени, это не что-где-когда: пойми, сестрёнка, память уже подводит… Главное (маленький глоток — и хватит), нельзя застревать на одной теме, надо, как в интервью, быстро переключать с вопроса на вопрос, использовать паузы для прыжка к следующему, и важно ли, что перепрыгиваешь через годы? Спросить, ненавязчиво так: «Я говорил про свой бизнес?»
И рассказать.
От солидного слова «бизнес» приятно кружилась голова. Влад убеждал, что от него требуется только составлять списки самых дефицитных книг, а типография будет оформлена на другого человека. «С твоим нюхом на книги это серьёзные бабки. Всё на кооперативных началах. А что не на твоё имя, так скажи мне спасибо: там одни налоги весь навар съедят, оно тебе надо?»
По словам ушлого Влада, всё складывалось идеально: помещение снято, оборудование закуплено, люди хотели подработать. «Сбыт я беру на себя, всё законно. Твоё дело добывать товар и налом бабки получать».
Жоркины слова, что Влад кинет, Алик помнил, однако придраться вроде было не к чему. Влад привёл его в типографию — хорошо знакомое место, Алика не раз бывал здесь, работая в газете. Закупленное оборудование ничем не отличалось от прежнего, но в этом он ничего не понимал, а когда Влад показал стопки отпечатанных книг, от знакомого острого запаха закружилась голова, Алик узнал бы его под любым кайфом. «Астрология» — Гумилёв — «Исцели себя сам» — «История Отчизны» — гороскопы с разноцветными кругами на обложках — разные «Воспоминания», чьи-то «Записки», календари. На титульном листе мелкими буквами было напечатано непонятное слово: «Параллакс». Оказалось, название кооператива.
— А гороскопы зачем? — удивился Алик.
— Спрос, — объяснил Влад. — Буфетчица тётя Дуся не кинется читать мемуары, зато два гороскопа купит и спасибо скажет, а мужу детектив принесёт, чтобы меньше водки жрал. Рыночная экономика, что тут непонятного?
Непонятного было много, но Влад каждый месяц отслюнивал по несколько тысяч. От таких сумм перехватывало дыхание, невозможно было отделаться от ощущения, что «Параллакс» вместе с гороскопами печатает деньги. Марина больше не говорила о мальчике, но задавала вопросы, на которые муж не мог ответить. Ведомости, договоры, финансовая отчётность, дебит-кредит… Да не ломай голову, Влад это взял на себя.
— Так не бывает, — уверяла Марина.
Бывает — не бывает, иди знай. У него самого кошки на душе скребли, что-то здесь не вязалось. Он подписывал разграфлённые листы с цифрами, ничего в них не понимая. После водки делалось легче. Пил каждый день.
Два раза в неделю Влад ездил с ним от одной «торговой точки» к другой. «Точки» размещались в подвальчиках и старых киосках, где совсем недавно, при советской власти, продавали газеты, а теперь на откидывающихся прилавках лежали яркие джемпера, американские сигареты, кожаные кепки, книги, книги… Продавцы «точек» часто менялись. На вопросы Влад хмуро бросал: один слинял, не сдав кассу, другой обсчитался; в подробности не входил, а спрашивать Алик не решался.
Неожиданно умерла тёща, так и не примирившись с существованием Алика в жизни дочери. Лера — в каком она классе была, в шестом? — не отходила от Марины. Сам Алик жил в абстрактной реальности непонятного бизнеса, пьяный наполовину от обрушившегося на них денежного благополучия, наполовину от водки, помогавшей принять это благополучие. Запомнились похороны тёщи, неизвестные тётки — соседки, родственницы? — чей-то шёпот о «богатых поминках» — и жена, неподвижно сидевшая перед пустой тарелкой. Кто-то протянул ему стопку, предупредил: не чокаемся; кто-то выпил с ним, потом ещё.
…глоток. Ещё.
31
Бывшее бабушкино кресло, ставшее — а теперь бывшее — тёткиным. Остались книги да кофты с юбками, похожие друг на друга. Соседка с благодарностью избавила Нику от вороха одежды. Жуткие ботинки больше не выглядели ни жуткими, ни уродливыми. Выбросить не поднялась рука: поставила обе пары рядом с мусорником. Утром их уже не было. В тумбочке Ника нашла пачку писем без конвертов. Сверху была записка с чётким учительским почерком: «После меня уничтожить». Предстояло уничтожить свидетельство тёткиной личной жизни. Ни развернуть, ни прочитать или хотя бы глянуть бегло Ника не смогла. Только мёртвые сраму не имут. Живые подчиняются и делают как велено. Иначе… Как тебе нету стыдно, девочка.
Надо было учиться жить без Полины.
Свекровь одобрила переезд: «Совершенно разумно, Вероника, пока на квартиру не наложили лапу». Надо отдать ей должное: в их с Романом жизнь она не вклинивалась, но часто хотелось отдельности. Роман обронил: «Теперь Илья Борисович…» — и не договорил.
Подразумевалось, что одиночество матери кончится.
Илья Борисович был для Ники фантомом, иногда воплощавшимся голосом в телефонной трубке. Бывший однокурсник и давний поклонник Алисы Марковны, в удобном статусе бездетного вдовца, он присутствовал в её жизни всегда, но ненавязчиво, где-то за кулисами основного действа, время от времени оставляя незначительные вещественные доказательства своего существования: сложенную программку концерта, театральные билеты, вежливое покашливание в телефоне, короткий звонок в дверь и негромкий баритон в прихожей. Увидеть его во плоти Нике не удавалось — когда появлялся таинственный Илья Борисович, она купала детей или бегала в гастроном, и можно было только вообразить, как должен выглядеть спутник Алисы Марковны — женственной, элегантной, в неуязвимом для моды чёрном платье и на высоких каблуках, подчёркивающих стройные, совсем молодые ноги. Только лицо — тонкогубое, в мелких морщинах, с увядшими веками — разоблачало возраст. Застегнув на шее тонкую золотую цепочку и выпятив губы поцелуйчиком, Алиса Марковна требовала у зеркала подтверждения своей неотразимости. Серые глаза под опавшими веками блестели капельками ртути, вглядывались — и оставались довольны виденным. Её уверенность в себе была непоколебима, как лёгкость походки и гордая осанка; Илья Борисович обязан был соответствовать. Негласно подразумевалось, что один переезд повлечёт за собой второй, и фраза, начатая Романом, получит грамматическое и логическое завершение.
Миновали сорок дней после тёткиной смерти. Листья бесшумно опускались на траву, могилу и кусты. Пышные букеты и венки пожухли. Загадочную цифру сорок растолковала
Инкина бабка: на сороковой день душа отлетает. Объяснение запомнилось навсегда: сорок недель ты вынашиваешь ребёнка, живую душу, а сорока дней достаточно, чтобы душа рассталась с телом.
Когда похоронный мусор убрали, на кладбище стало просторнее, строже. На расчищенную могилу насторожённо, как живой, лёг рыжий кленовый лист. Он слетел с дерева, за которым на похоронах стоял Алик. Говорить о Полине хотелось только с ним.
Что-то застучало внизу, под ногами. Ника перехватила несколько встревоженных взглядов. Так уже случалось в полётах, и накатывал страх, от которого избавляла настоящая тряска, при посадке. Тогда можно было перевести дух и расслабиться. Сказывается возраст. Она скользнула глазами по рядам. Профили выстраивались, как на советских плакатах.
Вспомнились старые, тоже советского времени, поезда с тягостной вагонной обязанностью поддерживать общение. Ника никогда не откровенничала с посторонними — не было потребности примыкать к беседующим («а вы, девушка, что думаете?..»). Ника поднимала от книги затуманенные глаза — это могло пресечь бесцеремонные попытки. Чаще протягивали стакан и радушно приглашали: присоединяйтесь, посидите с нами!..
Хватит, что я с вами торчу в этом купе. Вслух отвечала вежливо: «Спасибо, не пью». Можно было придумать головную боль, желание поспать (и то и другое воспринималось недоверчиво, с обидой, а то и попросту враждебно). Переждать бурное гостеприимство можно было в проходе — встать у окна и пялиться в собственное лицо, а за стеклом одно тёмное пятно сменялось другим со скоростью сумасшедшей киноленты. Голова начинала болеть по-настоящему. В купе шло братание, вразнобой говорили, смеялись, и вот один голос доминировал, а другие внимали, признав лидера. Ритмично стучали колёса, не в такт им постукивали подстаканники под какофонию реплик: а вот у нас в роте был один чмо… моя всегда говорит, что… тут я смотрю — а он уже…
