Возвращение - Катишонок Елена
— Вы член общества слепых?
— Нет.
— Хотите вступить?
— Зачем?
Единственный раз в жизни он вступил — в пионеры.
— Во-первых, вы сможете работать.
— Кем? Как?..
Улыбчивый голос. Он наслаждался звучанием речи, смысл её слов ускользал.
— …индивидуальный подход. У нас все слепые и слабовидящие профессионально заняты.
Какие скучные вещи она говорит своим тёплым голосом.
— И на работу ходят?
— Это по желанию, многие работают из дому. Координатор всё вам расскажет, я назначу встречу.
Неожиданное предложение застало его врасплох. А женщина продолжала:
— Вам будет начисляться зарплата. Деньги не помешают, правда?
В его пальцах очутилась невесомая пластмассовая ручка. Прикосновение её руки почти обожгло, когда женщина направила его неумелую кисть к бумаге:
— Вот здесь подпишите.
Подписал размашисто, клювик ручки ткнулся в стол.
Она ушла не сразу, всё продолжала говорить о всяких диковинных вещах. Алик опять узнал про азбуку и специальные книги для «таких, как вы». Алик недоверчиво качал головой — помнил корявую бумагу. Поверить было трудно. Как читать пальцами, его грубыми, бесчувственными пальцами?
После её ухода долго курил и улыбался. Вдохновлённый встречей с милой невидимкой, на ощупь вымыл чашку и две тарелки, отсрочив потоп.
А вскоре в дверь позвонил координатор и заговорил быстро и деловито:
— Значит, так: одна плотная, другая тонкая. Берёшь по одной из каждой пачки и суёшь в конверт. Откладываешь в сторону; повторяешь. Упакуешь, скажем, десять конвертов — или двадцать, или сто, сколько хочешь, — влажной губкой проводишь по клапану, где клей, и плотно закрываешь. Оплата сдельная: сто конвертов –
…и назвал смешную сумму, скрипуче хохотнув: на курево хватит.
— А набьёшь руку, будешь заколачивать неслабые бабки. Только не лижи конверты — порежешь язык, я серьёзно. Губку в банке оставляю, воду сам нальёшь. М-м? В каком смысле «что»? Тебе без разницы что. Сегодня евроремонт и реклама стирального порошка, завтра недвижимость или женские прокладки. Лови момент, эта работа на дороге не валяется — сейчас вся реклама на интернете. Рассылка делается для лохов, которые компьютер от утюга не отличают. И типографии тоже кушать хотят.
Ушёл, оставив три коробки с конвертами и рекламными вкладышами. Остро пахнуло свежей типографской краской: ни с чем не сравнимый запах, от которого веяло тревожной грустью. Была в Аликовой жизни пора благоденствия, была…
Работая в книжном, он впервые почувствовал магию новых книг. Вскрытая пачка выпускала на свободу едкий и волнующий запах свежего клея, бумаги и типографской краски. Он витал какое-то время, постепенно выветриваясь, но никогда до конца.
Жили в то время с Мариной и Лерочкой на две зарплаты, обе пустяковые. Жена работала в сберкассе, принимала и выдавала в окошко вклады, больше всего боясь ошибиться. «Сиденье на дефиците» не спасало: ну, купил книгу, а дальше что, на базар с ней идти? Он обеспечил несколькими вожделенными книжками подруг матери, но не брать же наценку… Продавцам было проще: у каждого были свои — блатные — покупатели; а грузчику что делать?
И тут объявился Влад — Влад из давно прошедшего времени бестолковой и счастливой юности, когда Жорка собирался учиться в Москве, загорелый капитан угощал бананами, а над Аликом висела переэкзаменовка, нимало его не печалившая. Вновь возникший Влад мало отличался от себя прежнего, разве что вместо раздутого портфеля в руке на его плече болталась сумка на молниях, явно с очередным дефицитом внутри, да прибавилась скудная бородка. Был он одет в чёрную кожаную куртку — по тем временам знак не только процветания, но и некоей клановости. Алик видел, как он шнырял цепкими глазами по полкам, и подошёл первым.
Сговорились быстро. «Товар — деньги, — Влад ковырнул бородку, — тебе пятьдесят процентов». И доходчиво объяснил расчёт. Дефицитная книга — десять номиналов; если продажная цена рубль восемьдесят (он понизил голос, пробормотав: «руп-восьмьсьт»), она уходит за восемнадцать. «Делим на два; идёт?»
Ещё бы! На базаре молодая редиска, привозные мандарины, зелень, а в детском саду макароны с бледной сосиской и кисель.
Изменилась их жизнь. «Открываю кошелёк, а там деньги; непривычно», — призналась Марина.
Горбачёв объявил гласность. Утром у газетных киосков толпились очереди. Вместе с гласностью провозгласили трезвость. Этого не поняли. Задолго до двух часов у гастрономов собирались угрюмые люди, в единодушном и неистовом ожидании заветного часа кляня генсека, красноречиво потягивающего молоко на телеэкране.
«Норма жизни», держи карман!.. Обе очереди, перед киосками и у гастрономов, объединяла целеустремлённость, а более ничего.
В магазин привозили книги с новыми для Алика именами: Дудинцев, Айтматов, Гроссман… Их рвали из рук, не глядя на содержание; люди напирали, грозя снести прилавок. Исчезла скука на лицах продавщиц, теперь они выглядели исполненными достоинства, словно отмеченные знаком избранности. К самому закрытию появлялись свои покупатели — привилегированный контингент; для них извлекались из-под прилавка или из стенного шкафа припрятанные экземпляры. Формула «товар — деньги» украшалась орнаментом из одних и тех же фраз: очень вам благодарна; в любое время, без очереди; это вам, от чистого сердца; спасибо, заходите… Товар — деньги.
«Раз он такой богатый, пускай квартиру купит». Тёща никогда не обращалась к нему напрямую. Несмотря на мольбы дочери, она наотрез отказывалась разменивать свою двухкомнатную квартирёнку. Алик с Мариной кочевали: неделю-другую у матери, потом у тёщи. Лидия встречала приветливо, готовила ужин, не позволяя Марине участвовать. «Живу я скромно, чем бог послал, угощайтесь. Ешьте, ешьте, вы такая… хрупкая». Алик был уверен, что пауза не случайна — мать заменила слово на более милосердное. После еды Марина мыла посуду. «Как у вас ловко получается!» — засучив рукава, Лидия становилась к раковине и с кротким, почти святым, лицом аккуратно перемывала тарелки… Тёща смотрела исподлобья, когда пройдя пытки ехидной материнской доброжелательностью, они возвращались. Стискивали зубы: тёща не вступала в открытые конфликты, но непрерывно душила, мешала жить под видом ежедневной помощи, с жертвенным лицом и не щадя живота своего.
Как перед шкафчиком с ядами: выбираешь, каким отравиться, думал Алик. После рождения дочки кочевать стало трудно. Некоторое время жили в коммуналке — Маринин одноклассник, геолог, уехал «в поле» и великодушно разрешил пожить у него.
Появление лысого Влада принесло деньги. Про покупку квартиры речи пока не шло, нашли съёмную — полуподвальную, хоть и свежеотремонтированную. Марина радовалась и снова заговаривала о мальчике: давай, я рожу?.. Алик растерянно улыбался, не в состоянии стряхнуть ощущение много раз виденного и пережитого: сколько подвалов, полуподвалов и чужих чердаков он перевидал, когда они с Жоркой искали место для «вмазки»! Были привычные, обжитые, где встречались знакомые лица, но насиженное место запирали, всех оттуда прогоняли и спасибо, если можно было уйти на своих ногах. У Алика не лежала душа к этой квартире, но радость жены, но доступная цена, но послать к чёртовой матери тёщу… Про второго ребёнка думать не хотел (почему она решила, что непременно будет мальчик?) — намыкались с безденежьем, только-только забрезжил свет. На миг оттаяла тёща и даже сострочила «клетчат́ые» сатиновые занавески.
Он рассказал Жорке про Влада, тот махнул рукой: «Напрасно ты с ним связался, кинет он тебя». Руки у него дрожали, когда вводил шприц в вену на кисти, между пальцами. Потом дрожание исчезало, Жорка блаженно откидывался на спинку кресла. «Валька догадывается, по-моему», — но голос уплывал. Он давно не давал уроки — слабость, тошнота и вот эти трясущиеся руки могли выдать его. Мать и отец ещё подкидывали деньги, мгновенно уплывавшие в чужие руки в обмен на вожделенный пакетик или ампулу. В вынужденном перерыве между дозами пил — Валюха исправно приносила портвейн и дефицитную водку. Когда спадал хмель, он на трясущихся ногах становился под душ, одевался, и тщательно замазав следы уколов Валькиным тональным кремом, отправлялся к родителям, чередуя визиты.
