Магазинчик нужных слов - Уэда Кэндзи

— Нет-нет, не торопитесь. Вы договорились с госпожой Кисимой на шесть? Времени еще достаточно. Постарайтесь писать как можно медленнее и аккуратнее. Потому что, как ни крути, в рукописных буквах есть выражение лица. Особенно в тех, что написаны вечным пером. Улыбающееся лицо, плачущее, сердитое, радостное, нежное… Чувства, которые вы испытываете в момент написания, так и проявляются: как выражение лица.

— …Выражение лица? — переспросил я с удивлением.

Мне это и в голову не приходило. Но ведь и правда! У каждого почерк свой. А я так привык переписываться в LINE и по электронной почте, что возможность видеть чей-то рукописный текст выпадает все реже.

Такарада-сан, попросив немного времени, отошел к ящикам рядом со столом, достал что-то и вернулся. Похоже, ящики, которыми была уставлена вся стена, служили складскими ячейками.

— Пожалуйста, возьмите. Это благодарность за ваш визит и… как бы сказать? В память о встрече с собратом по любви к переводной литературе, — протянул он тетрадь. — Наша фирменная тетрадь в очень удобном формате [38].

— А м-можно мне взять?

— Обязательно. — Такарада-сан слегка кивнул.

Тетрадь, которую он положил на стол, была в тонкой серой обложке с маленькой надписью NOTE и едва намеченными линиями в том месте, где обычно пишут название и имя. Корешок ее был черный, с кремовой наклейкой. По толщине она была примерно вдвое больше обычной.

— Как-то жалко ее использовать…

Я открыл только что полученную тетрадь. Бумага оказалась не слишком толстой и не слишком тонкой, приятной на ощупь.

— Сначала я советую вам просто выписывать все подряд: слова и фразы, которые приходят в голову. А соединять это в связный текст можно потом, — улыбнулся Такарада-сан, словно ощущая мое волнение. — Ах да! Если где-то ошибетесь или покажется, что не то, просто зачеркните одной чертой. Важно оставить возможность перечитать и подумать: «А ведь это мне, пожалуй, пригодится». Эту тетрадь никто, кроме вас, не увидит, так что писать аккуратно вовсе не обязательно. Главное — без остановки выписывать все, что рождается в голове. Это самое важное.

Выписывать, значит… Пожалуй, это и впрямь можно было назвать дельным советом.

— Если писать без остановки, ручка тоже привыкнет к руке. Кстати, вставьте, пожалуйста, картридж. Хорошо бы, чтобы чернила пошли как следует, — подсказал Такарада-сан учтиво.

Я, как велено, достал из коробок картридж и авторучку.

— Простите, а как это делается?

— Сначала снимите колпачок. У Montblanc он на резьбе, так что его нужно открутить. Затем открутите корпус от секции с пером. Да, вот так, — кивнул он, наблюдая за моими движениями. — А теперь вставьте узкий кончик картриджа в секцию. Вначале будет небольшое сопротивление, но не переживайте, просто протолкните его до конца.

Я попробовал сделать, как он сказал. Действительно, ощущалось легкое сопротивление, но, нажав чуть сильнее, я довел картридж до упора.

— Кстати, запасной картридж можно положить внутрь корпуса, — добавил Такарада-сан с вежливой улыбкой.

Следуя инструкции, я вложил один запасной картридж в корпус и снова соединил его с секцией. Затем надел колпачок на «голову» ручки и взял ее в руку.

— Пожалуйста, попробуйте написать что-нибудь, — попросил Такарада-сан. — Например, нарисовать круги или зигзаги, чтобы чернила распределились равномерно.

Такарада-сан достал из ящика стола блокнот, оторвал один лист и протянул мне. Я, как велено, провел ручкой по бумаге. Перо с золотой окантовкой легко скользнуло по поверхности. Вскоре чернила, словно послушно следуя за пером, вывели круг.

— Ого! — Я удивился. Ощущения при письме были совсем не как от карандаша или шариковой ручки. Они были свежими, непривычными. Мне стало так приятно, что я принялся рисовать спирали, писать первые буквы алфавита, «Токио» и другие случайные слова.

— Как вам? — с интересом уточнил Такарада-сан.

— Я впервые в жизни пишу вечным пером, так что не могу толком объяснить, но… это какое-то новое чувство, — оторвал я взгляд от бумаги, не сдержав улыбки. — Нажим можно менять почти без усилий, и, не знаю, как сказать… мне кажется, будто почерк стал красивее.

Такарада-сан радостно закивал, словно похвалили его самого.

— В отличие от карандаша или шариковой ручки, которые нужно прижимать к бумаге, вечное перо — инструмент, использующий капиллярный эффект [39]; ему достаточно, чтобы перо просто касалось поверхности, — принялся пояснять мужчина. — Если площадь соприкосновения шире, то линия получается толще и насыщеннее, если уже, то тоньше и легче; можно легко регулировать нажим. В этом смысле оно близко к кисти, пропитанной тушью.

— …Вот оно что. А я ничего этого не знал.

— Прошу прощения, что говорю лишнее. Ну вот, чернила уже, наверное, достаточно распределились по перу. Пожалуйста, пользуйтесь тетрадью. — С этими словами он указал на дверь у лестницы, по которой мы только что поднялись. — Туалет вон там, пользуйтесь, пожалуйста, свободно. Я буду на первом этаже. Потом принесу вам чай. Ах да, конечно, наш магазин не кафе и не чайная, — усмехнулся он, — так что вкус не гарантирую. Поскольку это бесплатная услуга, платить тоже не нужно.

В завершение он добавил:

— Ну, я внизу. — И спустился на первый этаж.

Когда Такарада-сан скрылся из виду, я снова выпрямился и повернулся к тетради. По совершенно белой бумаге тянулись линии бледно-серого цвета. Расстояние между ними было около сантиметра. Я заглянул на заднюю обложку, где значились формат и ширина разлиновки. Такую, как здесь, я, признаться, встречал впервые. Но для того чтобы бегло записывать приходящие в голову мысли, такая ширина, наверное, подходит идеально.

Я снова взял Montblanc и поставил дату в левом верхнем углу страницы. М-да, писать по-прежнему приятно. Затем дописал: «Черновик: письмо бабушке». Что-то во мне при этом почувствовало себя крутым, совсем чуточку. Потом, как научил меня Такарада-сан, я зачеркнул слово «бабушке» одной линией и сверху написал: «Нацуко-сан».

Моей бабушке было пятьдесят, когда я родился. Возможно, поэтому она не хотела, чтобы я называл ее бабушкой? Или, может быть, не желая напоминать мне о моих родителях, она, позволяя мне звать себя бабушкой, все же держалась за обращение «Нацуко-сан»? Не знаю, какова была ее истинная причина. Но она упрямо настаивала, чтобы я называл ее именно «Нацуко-сан». И при этом сама же говорила: «А имя Нацуко я не очень-то люблю». Дескать, в семье было четыре сестры, она была второй, а старшую назвали Харуко. Вот ей и досталось имя Нацуко [40].

Нацуко-сан часто говорила, что много размышляла над своим именем и именами сестер: «Старшая родилась в марте, значит, Харуко. А я, вторая, — Нацуко? Что за ерунда? Потому что я-то родилась в декабре. Младшая, Акико, родилась в апреле, а самая младшая, Фуюко [41], и вовсе родилась в июле. Они обе тоже жаловались примерно на то же. Но что поделаешь — имя дается тебе без твоего согласия». Нацуко-сан много раз рассказывала мне эту историю. «А вот твое имя — Рин — придумала я. Я вложила в него пожелание, чтобы ты всегда был человеком достойным и собранным» [42].

Я вспомнил, как Нацуко-сан рассказывала мне это. Точно! Это было летом, когда я учился в четвертом классе начальной школы.

Осенью на школьном культурном фестивале [43] мы должны были проводить церемонию половины совершеннолетия [44], и в рамках этого нам дали задание: спросить у родителей о происхождении своего имени. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: у каждой семьи своя ситуация, и хотелось бы, чтобы учителя тогда проявили чуть больше такта. Уже тогда я смутно догадывался, что мать, не сумев воспитывать меня одна, оставила меня Нацуко-сан и с тех пор так и не забрала. Мне было десять, и во мне жило сложное чувство: вроде и хотелось узнать о своем имени больше, а вроде и нет. И то, что меня заставляли выуживать это почти насильно, в рамках домашнего задания, вызывало у меня отторжение.