Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
— Легко вам всем оттуда подпездывать, — сказал он им вслух и отшвырнул телефон на коврик.
В дверь постучали с показным надрывом. Максим даже рад был этому: можно было прервать эту дурацкую игру в молчанку.
— Можно человеку в сортир сходить спокойно?! — крикнул он.
— Ты тут не один, вообще-то, живешь, — холодно ответила Марина из-за двери.
Ну вот, лед тронулся. Можно было вылезать.
Но посмотреть на Кирилла он все равно не сумел себя заставить, да и тот не хотел встречаться глазами с отцом. Какой-то сутулый он был сегодня, вся его осанка подевалась куда-то. Максим заметил это и внезапно ему захотелось плакать: как будто он мальчишкой строил-старался из песка прекрасный огромный замок, а потом неловко повернулся и обрушил самую высокую и изящную башню.
Вздохнул.
— Кирилл, — сказал Максим. — Я хочу перед тобой извиниться.
— Ок, — ответил тот, ожесточенно мотая инстаграмные ролики.
— Давай... Давай я тебя подвезу, а? Куда ты там едешь? Давай вместе.
— Тебе же на работу. Не надо.
— Ну, задержусь. Я же директор школы.
— Что?
— Анекдот такой.
— Тебе неудобно туда. Мне на метро проще.
— Мне удобно.
Кирилл помолчал, причмокнул. Втянул воздух через ноздри. Но на отца так и не посмотрел.
— Ну ок.
Сели в машину, выпарковались, покатили внутрь по Ленинскому проспекту, по помятому ураганом городу. Оранжевые коммунальщики облепляли поваленные деревья, растаскивали их на куски, оттирали грязь с шампунем, спешили — чтобы никак не позже, чем к обеду, все в Москве опять было идеально.
Кирилл ничего не говорил. В телефоне у него мельтешили кадры с вечеринок, изгибались призывно фигуристые мадемуазельки в купальниках, иногда он останавливался беззвучно послушать субтитрованные нарезки стендаперов, но не смеялся им.
— Ну ты тоже мог бы немного... Тормознуть с этим своим весельем своим бесконечным, если честно, — неловко произнес Максим.
— А че, это мешает кому-нибудь, что ли? — тот не отрывался от экрана. — Тебе, что ли? Ну давай, я съеду.
— Да при чем тут это!
— Ну а что тут тогда при чем?
— Мы за тебя беспокоимся вообще-то... И я, и мать.
— И что со мной может случиться, интересно? — Кирилл уставился на него.
— Я просто не понимаю, что за одержимость этими клубами, барами... Может, ты мне объяснишь? Вот просто до остервенения.
— Кирилл усмехнулся и опять уткнулся в свой телефон.
— Это просто жизнь, пап. Это моя жизнь. Можно мне пожить?
— А ты не думаешь о том, как это раздражает некоторых людей? Которые вот там... На войне.
— Мне и о них еще надо сейчас думать? Оскорбление чувств участников СВО? Ты реально?
— Нет, я... — Максим не знал, как ему это выговорить.
— Ты что, ты это об Ульяне, что ли? — догадался Кирилл.
Максим кивнул неопределенно, вцепился в руль покрепче.
— Да что она сделает-то?
— Все, что угодно, Кирилл. Она не в себе, понимаешь? У нее такая ситуация, что... Как бы это... Человек слетел с резьбы буквально. И вот зачем, зачем ты ей сказал про свою повестку?
Кирюха отвлекся наконец от своего мобильного. На экранчике все еще кривлялся кто-то.
— Она вас что, закошмарила, что ли?
— Дело не в этом!
— А в чем тогда? — улыбнулся Кирилл. — Что еще поменялось-то?
— Да я, может, сам хочу понять — вот что тебе там медом намазано? Вот что? И не надоедает ведь!
— Кирилл повернулся к нему и посмотрел как на чужого.
— Ну, а что мне надо? Сидеть дома трястись надо, что ли? Пап! Ты не понимаешь, что они этого и хотят? Они и хотят, чтобы мы или воевали, или зиговали, или по домам торчали, ссались и готовились. Чтобы мы не жили, блин! А мы только это и можем — жить!
Максим снял правую руку с руля, потянулся к Киру, дотронулся до его кисти — а тот отдернулся.
Есть такие китайские ловушки для тараканов: коробочка, в ней чем-то сладким намазано, они туда заползают, прилипают и травятся там. Удобная ловушка. Наполнилась — выкинули. У Ульяны такая стояла в подвале, в массажке, покупала. А сейчас, по ходу, сама в такую заползла. Не теряйтесь, говорит, Ульяна Константиновна. Главное, никуда не выползайте, а то искать вас еще потом. У кого, как вам кажется, в ФСБ лучше связи?
Ну, Ульяна и уселась ждать, чем кончится, прямо посреди больничного двора на свободную скамейку у разлапистой елки. Все равно от них не убежишь никуда, и если уж они решат ее прихлопнуть, то везде найдут и прихлопнут. Нет, надо наоборот — торчать на самом виду у них, мозолить им глаза, показывать, что Ульяне не страшно, что она отбитая. Это они сами пускай задумаются!
Да все нормально будет.
Надо только верить в себя. Вон, стоило Ульяне в себя поверить, как тут же стал мир лепиться по ее желанию, как разогретый пластилин, точно как в транссерфинге реальности сказано. Нужно просто проманифестировать, что все у нее получится. Что Артур Иванович хрустнет и надломится, что их сегодня поженят, что Сашу скоро выпишут, что денег им хватит на однушку в Одинцове, что как-нибудь они тут устроятся, и маму вызовут, и протезики ему от армии выдадут, и начнется у них плюс-минус нормальная человеческая жизнь. Саша, конечно, удивится, когда очнется, что они с Ульяной уже расписаны, но он же согласился на это сам, так что глобально тут все без наебки. Да он еще сам будет рад, Саша, он же обрадовался, когда узишку увидел, а на узишке своего наследника.
Без картинок сложно было манифестировать, и Ульяна немного смухлевала, чтобы полегче было. Открыла ЦИАН, порылась, поискала квартиры в своем бюджете. Нашла одну — студия в новостройке, не само Одинцово, а подальше чуть-чуть, зато весь микрорайон новый, детские площадки просто космос, ремонта, правда, нету, все в бетоне, но вид на зеленый массив. Зажмурилась, хотела представить Сашу в инвалидном кресле у окна — и никак не получалось, Саша не материализовывался. Тогда листнула на другую квартиру, эта старая была, подубитая, явно после алкашей, но метраж сразу поприличней, вид во двор; во дворе торчат хрущевки, значит и эта тоже хрущевочная, ну и ладно, зато тут вот отдельная спальня есть, а есть маленькая еще комната типа залы. Это значит, что Саша может, допустим, вот в спаленке, а Ульяна, если что, в зале, есть, значит, где разойтись, а это уже не так тяжело все-таки — в однушке-то, если что, ей только в кухне отсиживаться, а в студии и вовсе негде, хотя называется и по-модному. Попыталась она проманифестировать себе семейную жизнь в этой хрущевке, и опять Саша не получился — только какой-то куль в простынях на кровати, как будто в хорроре, и Ульяна скорей открыла глаза, побоялась, что реализуется. Ну ладно, а вот неподалеку от госпиталя от самого квартира, однушка, но можно хоть сейчас заезжать, сразу после выписки, и этаж высокий, а из окна видно — а это сам госпиталь его и видно как раз, вон бетонный забор штампованный с колючкой поверх, вон проходные, а вон и главный корпус. Тут лоджия есть, можно было бы Сашу в лоджию выкатывать, чтобы воздухом дышал, пока она с ребенком... Но Саша упрямо не представлялся ей, не хотел в эту квартиру, не помещался в лоджию. У Ульяны засосало под ложечкой: раньше просмотр квартир был для нее как сладкую жвачку жевать, пусть в желудке и пусто, зато вкус есть. А тут что-то разладилось, расстроилось воображение, стало от пустой сладости подташнивать. Наверное, токсикоз, все таки.
Она вскочила, забегала по двору, как будто хотела вырваться из отравленной патоки, но лапки увязали, путались, склеивались. Что они тянут? Там же и Татьяна едет уже, наверное, в громыхающем поезде, и совсем скоро будет на Ярославском вокзале, а может и уже приехала, может уже в маршрутке катит сюда, чтобы все у Ульяны в последний момент отобрать, чтобы все обесценить. Нет, нет, про это нельзя думать, чтобы вот это вот хоть не материализовалось. Ничего она не успеет сделать, все сейчас будет правильно, все будет так, как Ульяне нужно.
Она вслух сказала: «Пусть все будет по-моему», зажмурилась еще раз изо всех сил и тихонько загудела, так, как в детстве делала, когда загадывала желания. Прогудела так минуту, наверное, а потом у нее зазвонил телефон. Аж вздрогнула.
