Регистрация - Глуховский Дмитрий Алексеевич
Прошу провести немедленное расследование в отношении Ковалева А.И. и Тимофеева А.А. и наказать их по всей строгости закона. К настоящему заявлению прилагаю файлы записи разговоров с указанными лицами и мое УЗИ матки.
С уважением, Царева У.»
От руки не с первого раза удалось, со школы не писала почти, пальцы отвыкли. Начинала, запарывала, комкала, начинала заново. Потом расписалась, пошло получше, в итоговом варианте только пару раз в буквах ошиблась, ну это ничего, перерисовала поверху пожирней.
Все равно смотрелось серьезно, внушительно. Ульяна перечитывала, и как только буквы ФСБ в шапке замечала, сразу бежала у самой по телу легкая дрожь.
Никогда до сих пор ни у кого Ульяна не вызывала страха, не умела. А вчера научилась. И это оказалось, если честно, просто охуительное чувство. Такое чувство, что теперь все, что угодно, можно в жизни получить. Это было почти как счастье. Или как если текилы три шота один за другим.
Теперь на московских Ульяне было просто насрать. Она даже здороваться с ними с утра не стала. Копошатся и пусть копошатся себе, хейтят ее и пусть хейтят. Хуй бы с вами, дядь Максим и теть Марина.
Бежала Ульяна к метро и отрывалась от асфальта.
И на всех пассажиров в метро она смотрела борзо. И многие, даже мужики, столкнувшись с ней взглядами, прятались в себя обратно, как улитки, которым по усикам щелкнуть. Раньше часто бывало — мечтала Ульяна сделаться невидимой, а сейчас пусть другие невидимками прикидываются.
Самой ей сейчас ничего не было страшно — ни что Сашина мать уже на подъездах где-то, ни что Артур Иванович ей не поверит. Все сейчас ей было по плечу и все по силам. Такое вау, как у ведьмы на метле.
Дзынь! — написала ей Кристинка: «Прикинь, че»
Ульяну так распирало, что она тут же Крис набрала сама. Хотелось поделиться этим всем, хотелось подключить Кристинку тоже к электричеству. Врубила сразу видеозвонок. Крис была еще не накрашена, припухшая чуть-чуть со сна — или от слез. Сидела у себя на кухне в мужской безразмерной футболке.
— Привееет!
— Ты как? — улыбнулась ей Кристинка.
— Я супер.
— О! Супер? А как Саша? — спросила Крис.
— Да все норм будет, — уверенно заявила Ульяна. — Вот прооперировали.
Потому что она своей силой могла и с ним поделиться тоже. Заставить врачей его вылечить.
— Ну круто, че. А я тут это... Че узнала.
— Ну-ка?
— Анатолий Сергеич все, реально салон закрыл и на продажу выставил. По банкротству. Прямо со всем барахлом, с оборудованием.
— Да ладно!
— Ну вот так. Все, пиздосики.
— Ну че. Вот и доувольнялся нас.
— Типа того.
— А помнишь, как он орал на нас тогда?
— Да тут не забудешь. И без выходного пособия еще.
— Карма ему прилетела, получается?
— Получается, что так.
— А это... Почем продается?
— Три семьсот вроде. Три миллиона. До хрена.
— Ну да, до хрена, конечно... Но так-то нормальный бизнес был.
— Раньше, — напомнила Крис и хихикнула.
Ульяна вдруг представила себе, как она из Москвы возвращается домой победительницей, другим уже человеком, и родную массажку выкупает себе. Не чтобы там сидеть теперь и пялиться днями в химический синий океан, а чтобы быть его хозяйкой. Вот это был бы поворот. Вот это поворот был бы!
— А ты-то там как? — спросила она у Кристинки. — Че там чел твой?
— Да пускай в аду горит, — та постаралась улыбнуться.
— Воистину, — тоже улыбнулась ей Ульяна. — Футболка его, что ли?
— Ну а чья.
— Ты ж моя зая.
— А ты — моя.
— А с работой че как?
— Ну че... Ищем.
— Не ссы. Мы еще всех выебем. Выебем и высушим, — пообещала ей Ульяна и чмокнула экран на прощанье.
Отложила телефон, посмотрела за окно. Маршрутка влипла в пробку. На развязке с МКАДом стояли. В одну сторону стоял миллион машин и в другую. Сломанный кондей засасывал в салон угарный газ с улицы. От сладкого дыма мутило.
А она бы посмотрела в лицо Анатолию Сергеевичу. Сказать: это я у вас салон выкупаю — вот его бы перекосило, стопудняк. И в Москве в ихней в неприступной Ульяна может еще стать своей — да запросто! А уж с Вологдой-то, вернись она туда, — тем более, все ясно, Вологду она вообще всю могла бы на хую вертеть, по-королевски.
Голова и еще во сне болела, и как глаза открыла. А все же Татьяна встала ровно по будильнику, который себе на пять тридцать утра завела, не дала себе дальше спать. Было дело.
Надела муфту тонометра на рыхлое плечо, накачала резиновой грушей крови в руку. Встрепанный Виталя сидел со стетоскопом — меряли по старинке — как ученая макака, смотрел через заплеванные очки на циферблат. Намеряли 170 на 110, Татьяне не понравилось, заставила его перемеривать. Перемеряли, все одно столько же вышло.
— Высокое ведь, Тань, — Виталя жалобно поглядел на нее поверх своих мартышкиных очков. — Гляди, еще опять прихватит.
— Все равно поеду, — твердо ответила она. — Или она нас на улице оставит.
— Ну тогда я, кацэ, с тобой, значит, поеду, — решил он. — Одна ты не поедешь у меня.
— Вот еще не хватало. Денег-то на все надо, — возразила Татьяна. — А дети что?
— Сами посидят.
Татьяна посмотрела на Виталю, на его волосы белесые венчиком вокруг плеши, на его прозрачные глаза, на желтые от сигарет и чая редкие зубы, на насупленные от серьезности брови, и вдруг почувствовала к нему благодарность. Это было незнакомое ощущение, забытое. Одной-то ведь ей и самой страшно было ехать вот так: в никуда. От Витали там помощи будет, как от козла молока, но все ж таки не одной.
— Ладно мне, — сказала она ему сердито. — Собирайсь давай.
Все равно Светка давеча ей никаких билетов не взяла. Все самой делать. Виталя через телефон заказывать не умел, уж поехали на вокзал вместе, в кассах покупать. Получилось так, что добрались сильно заранее. Ну, сели в кафе, Виталя взял себе пива.
— Ак че хоть там операция как? — спросил он. — Неизвестно?
— Не могу дозвониться. Не берут там, в реанимации, — Татьяна придвинула к себе его бутылку и сделала сама большой глоток: горькое, холодное. — Ну вот ужо приедем, скажут.
— Тань... Тебе бы не это... С градусом-то. Вот воды лучше.
— Сама знаю.
Жирные мухи лазали по столу, пили тоже пиво из лужиц. Их отгоняешь — а они через секунду обратно садятся. Татьяна выкинула руку и одну прямо в воздухе в кулак поймала. Поймала и хрустнула ей. Выкинула, вытерла ладонь о сарафан. Та еще покочевряжилась на полу, пожужжала, потом устала и умерла. Других мух это ничему не научило.
Подали поезд, они с Виталей побежали скорей к своему вагону. Забрались, уселись. Виталя стал смотреть в окно, это ему было интересно. А Татьяна взяла опять в руки телефон. Открыла переписку с Ульянкой. Та ничего ей больше написать не соблаговолила. Так и застряло все на «гадине».
А гадина и есть, твердо сказала себе Татьяна. Ты, что ли, растила его? Ты его сиськой кормила? Ты его от краснухи выхаживала, ты ему ветряночные прыщи зеленкой мазала, бронхиты бесконечные весь садик, ты ему банки с горчичниками ставила, что ли то? Уроки к школе ты ему готовила сидела, Михалкова, вон, «Дядю Степу» всего во втором классе на зубок кто с ним учил, небось ведь, не ты! С переломами, когда вон он с гаражей прыгал, обалдуй, ты его по больницам таскала, чтобы срослось правильно? Ты с ним воевала, дралась, когда он в восьмом классе экзамены школьные сдать не мог? Ты его выцарапывала у шпаны с микрорайона, когда он к ним дурь курить повадился? А у милиции, когда его трое суток держали, метелили, места живого не осталось на парне, кто его выкупал? Уж точно, что не ты! Нет, ты-то, поди, на все готовенькое прилетела, как стервятница. Манденкой вон своей приманила парня, эка невидаль, а он-то у нас этим делом не шибко балованный, вот и обрадовался. Нет уж. Это мы, мы растили и мы воспитывали, мы и поили, и кормили, и мозги вправляли, нам тут и решать. Тебе это добыча, схватила, чтоб в девках не остаться, а нам кровиночка, Сашенька наш, надежда, опора, и отправили, да, послужить, потому что сами не смогали уже, так бы и провели, что уж там нам осталося, в халупе. На пенсию, что ли то, доживать? Вот прогорбатисся так всю жизнь, а благодарности так и не дождесся. И что, с давлением со своим Татьяне, с кризами, что ли, картошку копать, чтоб в старости с голоду не сдохнуть? Разве так положено? Вон, в советские годы, поди, никого не бросали, ни за врачей не просили денег, ни за лекарства столько не требовали, и на пенсию можно было хоть как по-человечески жить, а сейчас старикам что делать? Хорошо хоть, о военных помнят, благодарны им, вон и Путин все время о них говорит, что защитники, и рублем еще подкрепляет, вот это и правильно, государство так и должно, мы все ж таки в нем живем, для него растим своих сыночков, для него героев воспитываем, чтобы служили стране, чтобы границы прикрывали, чтобы нас тут защищали, вот и Сашка пошел, за нас пошел, не за давалку эту, а за нашу спокойную старость, за мать с отцом. Он вот хоть сделал то, что должно, а что бы он на гражданке успел, снаркоманиться успел бы разве, вот и все, и уж не стала бы она за него замуж рваться, если б не деньжищи, даже и беременеть не стала бы, знаем мы этих. Нет уж! Иди-ка ты знаешь, куда!
