Возвращение - Катишонок Елена
«Попробуйте», благо пробовать было что: лоснилась под светом люстры неведомая оранжевая рыба, тускло поблескивал графитовый бисер икры, дразнил аромат копчёного мяса.
— Пап, а нам? — Жорка красноречиво кивнул на бутылку.
— Ну, по чуть-чуть, — неохотно согласился капитан и плеснул обоим ледяной водки. Наивный Эндрю не подозревал, что бухать они начали давно.
«Я тебе сделаю бутерброд». И не дожидаясь ответа, Мара ловко подцепила ножом нежный шарик масла, сверху добавила щедрую горку икры и положила на тарелку, слизнув икринку с выпуклого птичьего коготка.
Капитан Радомский женился «в ускоренном порядке» — в ближайшее время предстоял новый рейс. Брак уязвил Жоркину мать, она даже отвергла традиционную заграничную косметику. Более того: найдя нынешнюю ситуацию «неприемлемой для ребёнка», она настояла, чтобы сын жил только у них.
— Фигня какая-то, — жаловался Жорка. — Мать зациклилась: мог бы себе получше найти. Конечно, Мара не доцент…
Мара была официанткой. Кто на кого положил глаз, уже не имело значения, но к официантке внезапно перестали приставать все кому не лень, а таких на судне несчитано. Теперь она зачастила с подносом в капитанскую каюту. О своём прошлом не говорила — этим занимались окружающие, сплетая правду с домыслами и сплетнями в затейливую паутину. Старший помощник не замедлил открыть капитану глаза («брось, Андрей, она же чьей только подстилкой не была») и за своё доброе деяние получил вспыльчивое напутствие пойти известно куда. Разговор случился незадолго до возвращения в родной порт. Отношения резко накалились, и старпом накатал в пароходство «телегу».
…За окном кричала птица. Не чирикала, а раздражённо и в то же время жалостно кричала. Алик никогда не обращал внимания на городской пейзаж, отличая разве что хвойные деревья от лиственных, а голубей от воробьёв; другие птицы оставались безымянными. Не знал и сейчас, что за птаха кричит на дереве, названия которого тоже не знал; что-то лиственное. Надо насыпать ей крошек от печенья на карниз. Если голодная, то вначале испугается, а потом прилетит и склюёт.
…Он был маленький, болел, и Ника читала ему книжку про птицу, которую звали Желтухин. Он запомнил и спрашивал каждый раз, увидев воробья: это Желтухин? У матери была стойкая нелюбовь к «животноводческой» литературе, как она ехидно выражалась, поэтому подаренные тёткой Полей книжки Бианки, Сетона-Томпсона и Пришвина в шкаф не попадали — то ли передаривались, то ли отправлялись в библиотеку. Та же судьба постигла тоненького «Желтухина».
Женитьба капитана осложнила жизнь. У Жорки вынужденно прервался роман с рыженькой девушкой, одной из тех, которые прибегали за косметикой. Мара цепко прибрала к рукам и косметику, и джинсы, и жвачку с сигаретами, и невесомые, но дорогие клубки мохеровой шерсти. Привычный Жоркин «бизнес» оказался в когтистых Мариных руках — она сбывала дефицит своим знакомым. А неприятности продолжали сыпаться, как из дырявого мешка.
Звонок раздался откуда-то из-под стола. Алик шарил по полу, пока ладонь не нащупала телефон — маленький и скользкий, как обмылок.
— Что там у тебя скрипит? — насторожилась Лера.
— Птица кричит. Это за окном.
— А почему ты хриплый, заболел?
Как объяснить, что голосом он ещё не пользовался, не с птицей же говорить?
— Я звоню-звоню, ты не отвечаешь. У тебя что, телефон разрядился?
Кто ж его знает, разрядился или нет. Он что-то хотел спросить у неё… Да!
— Слушай… Когда ты убирала, ты случайно не видела «ронсон»?
— Бабушкину зажигалку? Нет. У Зепа спрашивал?
Узнав, что тот несколько дней не появлялся, Лера вскипела. Зная собственную вспыльчивость, она в таких случаях замолкала, вот как сейчас.
— Папа. — Пауза. — Папа, скажи честно: ты давал ему деньги?
— Нет, конечно.
Не давал, ибо деньги кончились. А если б и не кончились, то будто Зеп не знает, где его бумажник, в данном случае пустой.
— Что ты ел?
Она всегда так. Я что, ребёнок? Сама же холодильник набила.
— Да там полно́. Твои пельмени ел.
— О господи! Сто лет этим пельменям. Я завтра привезу бульон, остальное закажем.
— Говорю же, полно́! В другой раз привезёшь.
— Какой другой раз, я тебе про завтра талдычу! — Лера сорвалась на крик. — Она же завтра приезжает! Алло, ты что, не въезжаешь? Завтра, говорю. Как кто?.. Твоя сестра, Вероника!.. Ты побрейся с утра, слышишь? И телефон заряжаться поставь. Я прямо из аэропорта приеду с ней. Что ты молчишь?
— Лера… Вспомни: вдруг тебе «ронсон» попадался?
Молчание. Рассердилась. «Алло» не подействовало — наверное, трубку положила. Хотя нет у этих карманных экранов никаких трубок.
Он захлопнул свой телефончик — игрушечный, по сравнению с дочкиным, зато с кнопками. Такой ему и нужен, чтобы набрать её номер. А больше звонить некому. К тому же удобно крутить его в руках, пока «ронсон» не найдётся.
23
Сколько можно торчать на пустом перроне… Он остался в прошлом веке, как и та девочка в сатиновом сарафанчике, с толстой книгой «Давид Копперфильд» под мышкой.
Интернет заверил: вылет по расписанию. Время растянулось и застыло, как шестьдесят лет назад они с мамой застыли под жёлтым вокзальным фонарём.
— Она же сказала, двадцать минут?
— Она сказала: двенадцать.
— А тебе лишь бы спорить с матерью!
Лидия бушевала: требовала начальника станции, грозила написать в министерство путей сообщения. Шквал обрушила сначала на кассиршу, потом на усатого дядьку в фуражке. Над вокзалом висела неподвижная ночь, и только зал ожидания светился. Всё пропало. Поезд ушёл, унося их чемодан, хлебосольную
Антонину с шоколадным Эдиком и чай в подстаканниках. Они с мамой никогда не доедут до Чёрного моря, навсегда останутся на вокзале с дурацким названием «Барановичи». Выпуклые гипсовые буквы дразнили, будто слепленные из разрезанных баранок.
Лидия предъявила усатому билеты, но следующего поезда ждали до утра на твёрдой жёлтой скамейке. В девять часов их посадили, наконец, и поезд, обшарпанный и закопчённый, потянулся к Одессе. Садились новые пассажиры, чаще звучала украинская речь. «Давид Копперфильд» быстро приближался к концу; поезд, наоборот, охотно и подолгу торчал на каждой станции, лениво снимаясь с места, чтобы тянуться дальше. Правильно украинцы назвали поезд: потяг. Сонный, только и знает, что потягиваться. Смешные названия «Белокоровичи», «Гребёнка» больше не веселили.
В Киеве вышли, там должен был ждать их чемодан. Однако чемодана не было, и снова мать отчитывала какого-то вокзального начальника, что срывает ей творческую командировку. Тот угрюмо смотрел на её пыльные босоножки, мятую блузку и повторял однообразно: «В общем порядке, гражданочка. Прибудет ваш багаж, никуда не денется».
Жёлтые деревянные скамейки. Жёлтый цвет ожидания, тревоги, тоски.
Наконец они встретились с чемоданом и в Одессу въехали третьим по счёту поездом. Прямо на вокзале мама сняла комнату. Гордая своей предприимчивостью, повторяла: «Теперь начинается настоящий отпуск! Завтра с утра — на пляж». Они долго шли, неся по очереди тяжёлый чемодан, «додому», как приговаривала толстая хозяйка в платке с яркими розами, пока не оказались в окружении нескольких домишек. «Ось тут я живу, — хозяйка отперла подвал, показала железную кровать с белоснежным бельём и пухлыми, как она сама, подушками: — Ось ваша лiжко, лягайте та спiть».
— А дочка где ляжет? — удивилась Лидия. — Дайте хотя бы раскладушку!
Нимало не смутясь, тётка затараторила по-украински, но всё было понятно. Спорили они долго, но хозяйка повторяла твёрдо: «Навiще друге, вона ж дитина, хiба ж я не розумiю; лягайте вдвох».
Одесса не жалела палящего солнца. На крупном грубом песке пляжа загорелые парни азартно играли в волейбол, и мама ловко перебросила мяч. Ника слонялась по пляжу, её ругали за неуклюжесть — то наступила на чужую подстилку, то споткнулась, обсыпав песком чью то намазанную спину. Чёрное море оказалось мутно-коричневым и очень солёным. В довершение ко всему Ника вляпалась в мазутное пятно и долго пыталась смыть с купальника жирную грязь. Волейболисты перекидывали мяч.
