Другая ветвь - Вун-Сун Еспер
Сань рассматривает свою руку, лежащую на ее бедре, и тень, которую она отбрасывает. Тень слабая — в этой каморке единственное узкое окошко под потолком.
Ему хочется зажечь свечу и в то же время нет желания шевелиться. Из того, что сказала Ингеборг, он понял, что в домике когда-то была подпольная пивоварня. На косяке заметны царапины от бочек, а часть пива, вероятно, до сих пор хранится в соседнем хлеву. Воздух тяжелый и холодный, и Сань дышит с трудом. Он все еще отдувается, но дыхание Ингеборг выровнялось. Она молчит; словно все что нужно уже сказано, но Сань ощущает беспокойство. Растет желание объясниться и получить объяснения. Он не знает, с чего и как начать, и вместо этого чувствует, как снова твердеет там, внизу. Она солгала ему, как и предупреждал Хуан Цзюй: датчанки лгут. Ее семья не хочет его знать. Но разве он сам не солгал ей? Во всем?
— Твоя семья не хочет меня видеть, — говорит он.
— Неправда, — отвечает она. — Они не хотят видеть меня. Она повторяет слово, которое он слышал от нее уже много раз, и спрашивает:
— Что значит невредимый?
— Не мертвый, — говорит она и берет в рот его косичку. Сань закрывает глаза и снова открывает.
— Опасность должна грозить мне. Не тебе.
Он говорит на смеси английского и датского, не уверенный, что Ингеборг его понимает. Но она выпускает косичку изо рта, целует его лицо ото лба до подбородка и говорит:
— Я никогда не была более уверена в чем-то.
Тут они слышат шум над головами, и оба вздрагивают. Кажется, что по крыше пробежало какое-то крупное животное. Они слышат грохот, плеск и наконец понимают, что происходит. Когда кто-то выбрасывает мусор с верхних этажей или выплескивает в окно помои из ведра, все это скользит вниз по крыше, переваливается через стреху, падает на их домишко и оказывается под дверью. С крыши стекают капли. Потом они чувствуют вонь. Кто-то хлопает дверью уборной. Несколько туалетов также находятся в паре метров от их двери.
— Давай тут жить, — говорит Ингеборг.
— Тут?
Она целует его шею. Сань делает вдох через рот.
— А тот человек знает, что я здесь?
— Нет.
— Но что, если узнает?
— Ничего не делай. Он подумает, что ты покупатель.
— Копатель?
— Покупатель.
— Что значит покупатель?
— Тот, кто платит за что-то.
40
— Я буду работать дополнительно два часа в неделю, — говорит Ингеборг. — По вторникам, четвергам и субботам буду чистить большую печь. И так весь следующий месяц. Потом буду работать дополнительно час в неделю и чистить печь два раза в неделю. Это при условии, что мне можно будет брать домой хлеб. И цинковое ведро.
— Ведро?
Мастер-пекарь Хольм, сидящий в задней комнате булочной придворного пекаря Ольсена, поднимает на нее взгляд.
— Иногда люди просят самые странные вещи, — говорит Ингеборг и задерживает дыхание.
Обычно даже подмастерья не смеют беспокоить Хольма, когда он усаживается в узкой задней комнатке с бухгалтерией или стаканчиком шнапса. Его кустистые брови над вечно красными глазами побелели от муки. Ингеборг вытягивает вперед открытые ладони с чуть согнутыми пальцами.
— Эти руки не слишком красивы, но они могут и умеют работать, уж поверьте.
Хольм не отвечает. Кажется, он вот-вот задремлет.
— Еще я возьму три чашки крысиного яда, положу в ведро.
— Ха! — восклицает Хольм и покачивается на табуретке. — Хочешь кого-то убить?
— Да, пару-тройку, — признается Ингеборг. — Но для этого будет достаточно и острого хлебного ножа. А крысы слишком юркие.
Кадык мастера-пекаря движется вверх-вниз, будто копируя одного из мохнатых грызунов. Он трясет головой, прежде чем раздраженно кивнуть. Ингеборг чувствует, что ладони стали влажными от пота, когда она поворачивается и закрывает за собой дверь. Она сохранила за собой место, отработает прогулы и заработает достаточно, чтобы прожить в Кристиансхавне. Она довольно отмечает, что ее походка все еще сохраняет уверенность, которую она чувствовала, когда встала с матраса в домишке на улице Святой Анны.
Кажется, даже Генриетта заметила, что Ингеборг изменилась. Генриетта, помолвленная с тупым как пробка Эдвардом. После того как Ингеборг назвала его тупым как пробка, Генриетта с ней не разговаривала. Разыгрывала обиженное достоинство, но теперь любопытство одержало верх.
— Что тебе было нужно от Хольма?
— Он хотел пригласить нас на ужин.
— Так ты… — Глаза Генриетты расширились. Ингеборг чувствует, что напарнице уже не терпится передать каждое слово тупому как пробка Эдварду и любому другому, кто захочет ее слушать.
— Да, мы вместе. Помолвлены.
— Ты уедешь в Китай?
— Возможно, — отвечает Ингеборг и отворачивается.
Стена жара встречает ее, когда она открывает печь. А когда она думает о том, что скоро коснется Саня, внутри разгорается другой огонь. Да, она солгала ему. Несколько раз сказала, что ее семья хочет с ним познакомиться. Сказала, что в Дании положено ждать три месяца, прежде чем представить своего парня семье. Сказала, что они уже называют его китайским зятем. Да, это ложь. Но в эту ложь она верила больше Саня. До цинкового ведра и трех чашек крысиного яда.
Ингеборг думает о всех воображаемых опасностях, с которыми в детстве была связана прогулка по городу. Если наступишь на один из красно-коричневых булыжников, это принесет несчастье. Если пересечь тень в форме креста, то в течение двух дней смертельно заболеешь. Если пройдешь мимо вон того дома, не сложив молитвенно руки, то навсегда исчезнешь. «Кто на самом деле насочинял все то, что непременно плохо закончится? А как насчет того, что все может закончиться хорошо?» — думает она и громко топает, прогоняя суеверия по пути домой после работы — в домишко на заднем дворе на улице Святой Анны. Она любопытна и внимательна, как никогда прежде. Она видит город глазами Саня: улицы и переулки открываются ей в новом свете, и внезапно все становится невероятно значимым. Перекрывающие друг друга пластинки черепицы, звуки музыки, тени, движущиеся в танцевальном зале, отблески фонарей на брусчатке площади Хойбро, которую после рыночного дня метут бедняки из работного дома. Они трудятся не поднимая головы, но и она никогда не поднимала взгляда, проходя мимо них. Она всегда боялась этих людей в старой военной форме. А теперь спокойно разглядывает их глазами Саня. Она вбирает в себя Копенгаген, словно это город, в котором она оказалась впервые в жизни.
Ее взгляд через миндалевидные глаза Саня, уверенная походка, чувство неуязвимости — все вместе это вселяет в нее веру в то, что еще не поздно убедить Даниэльсенов в правильности своего решения. Она сможет все им объяснить, и они примут Саня в качестве будущего зятя.
Трамвай номер два, идущий в Вальбю, стоит прямо перед ней на остановке на Слотхольмсгаде. Ингеборг принимает это за добрый знак и садится в него. Выходит на Вестер Вольгаде и спешит пересесть на линию Нерребро. В памяти встает день, когда она с сестрами и братьями собирала ягоды в заброшенном садоводстве неподалеку от Тагенсвай. Что-то в том, как солнечный свет падал через завесу листьев, как жужжали пчелы, как общались с ней другие дети, заставило ее в тот день почувствовать себя частью чего-то большего. И теперь, в трамвае, она держится за это чувство, чтобы укрепить веру в то, что она поступает правильно, направляясь на Ранцаусгаде.
Ингеборг выходит из трамвая, помахивая ведром с крысиным ядом. В другой руке она держит хлеб. Мысленно она уже видит их всех за длинным столом на пикнике в парке Дюрехавен, а Сань сидит во главе стола в качестве почетного гостя.
Когда она подходит к синей двери, сперва ей кажется, что какой-то пьянчужка отсыпается у стены здания. Потом ее сердце начинает бешено колотиться. Она ставит ведро на землю, кладет рядом хлеб и осторожно подходит ближе, хотя уже поняла, что кучка тряпья состоит исключительно из вещей, принадлежащих ей, Ингеборг Даниэльсен. Она ни к чему не прикасается — просто переводит взгляд с одеяла на тазик для умывания, с книг и вырезанных из бумаги ангелов, почти расползшихся от влаги, на платье, которое ей подарили в апреле на девятнадцатый день рождения. Платье, все покрытое пятнами, брошено поверх ее старых зимних сапог. Сколько времени это лежит тут? Они что, освободили ее каморку, как только она вышла из дома вслед за китайцем? Почему никто не украл ничего ценного? Неужели Даниэльевны рассказали всем, что произошло, и теперь вещи лежат нетронутыми, словно принадлежали прокаженному? Ингеборг чувствует пустоту внутри, словно ее тело выпотрошили, вынув все органы. Но тут она замечает, как на вымазанном в земле платье что-то посверкивает, отражая свет. Стеклянная бусина. Любимая, янтарная, которую взял Петер, выкинув все остальные в заброшенный колодец.
