Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
И меня так трясло от наглого, рейдерского захвата моей души, от этой экспансии лжи в священную область моих прозрений, что я еле держался. Прежде всего я испытывал отвращение, ненависть и злость к самому предмету.
Но в то же время я понимал, что все это вмиг, просто вмиг может проецироваться. Я тут же понял, что если уж заводится ненависть в сердце, то она обязательно растет и перекидывается. Стихия огонь. Не попрешь.
Все, перекинулось. Теперь пистолет был просто пистолетом. Тупым и плоским. Я горел ненавистью к Вере и ее отчиму. Я чувствовал, что они вдвоем сделали меня рабом. И это было самое унизительное рабство из всех возможных.
Я пытался это остановить. Я понимал, что пистолет не принесет свободу. Он не защитит от рейдерства в душе.
А новых писем все не было. И я жил с пистолетом. Я и он. В простом номере за полтора куска.
Через двое суток я не выдержал. Написал сам: «Когда следующее?» Мгновенно ответила! У нее оно давно было написано! Она просто хотела, чтобы я их уже просил. Просил! Сам, сам клянчил! Вот до чего додумалась моя любовь!
«В 23 у ворот смерти».
Оставшееся время я просто лежал на постели и смотрел в потолок. На всякий случай я поставил будильник. Не то чтобы я боялся задремать — мне просто хотелось выйти вовремя. А за последние трое суток время столько раз меняло ритм: то расползалось, то превращалось в какой-то клейкий лизун, а потом сжималось, что я не замечал, что ничего не делал несколько часов. Короче, я решил не доверять биологическим часам.
В 22:50 я был на пристани. На ворота мне смотреть не хотелось. Я сел на ступени к воде. Плескалась темная и жидкая масса. Волновалась несильно. Слегка. Я наблюдал. Ее пытались оживить множественные огни. Нет, это был прямо-таки ритуал по воскрешению современными электрическими токами, но вода так и осталась мертвой.
Затем ее пытались оживить вертолеты. Вертолеты над Невой! Но нет — оживить не получалось. Я не раз замечал — Нева бывает мертвой. И если уж она мертва, то в каждой капле и безоговорочно. Не знаю, как это объяснить. Но и огням, и вертолетам пора бы перестать ее домогаться. Мыслей у меня никаких не было. Только вот о воде.
А потом я ощутил запах. Сладкий. Изысканный. Ненавистный. А потом Вера села рядом (до этого стояла за спиной). Я не поворачивался к ней. Через несколько минут она вытащила из сумки конверт и положила между нами.
Момент, пока моя рука тянулась к конверту, показался таким долгим, что я успел себя сто раз спросить: «Ну почему бы не кинуть конверт в Неву? Почему бы не улететь на вертолете? Почему бы не утопить пистолет?» Я взывал к какому-то центру, к разуму, к Духу, к Богу, но моя рука, моя рука… подняла и вскрыла конверт. Я так и не понял, кто или что руководило этой рукой. Кто или что, блядь, руководил рукой?!
«Мне было шестнадцать. Ему сорок два. Я добилась цели. Виктор Марленович лишил девственности и стал спать со своей несовершеннолетней падчерицей, дочерью, как говорил он. В моих руках оказалась власть. А те жалкие деньги я бросила мудаку просто в лицо. И несколько лет мы с отчимом были в самых что ни на есть отношениях».
Внизу стояла ее подпись.
Некоторое время я сидел. Потом пошевелился и почувствовал пистолет, засунутый за ремень. Раньше я боялся, что применю его против них. Но нет. Мне не хотелось никого убивать. Убить кого-то… Зачем?!
С кем я невыносимо хотел покончить — это с собой. С этой плоской бумагой и сумятицей букв. И передо мной появилась нить, которая как-то мне привиделась в детстве — она приближалась и отдалялась, доставляя мне муку. Эта психоидная ниточка, струна моих нервов — я бессилен передать ужас этой обыденной картинки.
— Почему ты не убьешь меня? — спросила Вера как-то сипло, но вкрадчиво. И от одной этой вкрадчивости мне захотелось ее задушить.
На причале никого не было. Гулял холодный ветер. По спине проползла дрожь — я как будто действительно оглядел причал с целью узнать, есть ли свидетели. Боже! Дальше я потянулся к пистолету и наставил его на нее.
— Почему же не убью? — спросил я, ничего не понимания. Как будто одна рука не слушалась другую.
Нет, невозможно! Где, где свобода воли? Кто, что мной руководит? Неужели ни капли воли? Неужели обратный отсчет?
Она сглотнула слюну. Ее глаза расширились от страха.
— Я тебя любил, Вера-а-а! — закричал я, не сводя с нее прицела. — Люби-и-ил! Уходи! Уходи-и-и!
Но она стояла! Зачем она стояла?! И эта черная неживая масса, гул, пульс в ушах. Снова вертолет.
— Не уйду, пока ты меня не простишь, Ваня!
— Не-е-ет! — заорал я. Меня вывернуло от этого последнего издевательства. Простить?! Да я ослышался! Я брежу!
— Прости меня, иначе я сама себя никогда не прощу! — Она заплакала и бросилась ко мне.
Я выстрелил в воздух и заорал:
— Уходи-и-и!
Я думал, что выстрел подействует на нее охлаждающе, но она глухо говорила:
— Не надо со мной общаться. Просто скажи «прощаю», скажи, что ты когда-нибудь меня простишь. Ты единственный, кто знает, Ваня. Единственный. На свете. Никто. Тот, кто единственный, тот должен прощать. Это закон.
— Нет, — ответил я и пошел к воротам смерти.
Наверное, только через неделю я себя кое-как осознал. Это была неделя плотности — кажется, я мог воротить лопатой воздух, которым дышал. Кажется, я вылезал из гостиницы. Мне очень сложно припомнить, что было в ту неделю. Мне казалось, что я чувственно ощутил черные дыры. А потом я перестал их ощущать.
Часть III
Глава 1
На верный след меня навели книжные миниатюры эпохи конкисты, которые я разглядывал как комиксы.
Согласитесь, у каждого из нас есть свои формулы удовольствия. Капучинка с сердечком из корицы и боги-обладатели раздвоенного языка (все продолжало крутиться вокруг языка) — первобожества, которых нынче можно скроллить от нечего делать, как ленту какой-нибудь социально-сетевой клоаки. Кофе и немножко трафика за 159 рублей были для меня были самым демократическим способом получить удовольствие.
У Тлалока мне понравился не только язык: ручищи, ноги, приставленная к божеству лестница. Радовала и сама графика, напоминавшая графику первых компьютерных программ. Но я листал дальше всяких там Косихо-Питао. Кофе закончился. От досады я высунул язык. Телефон глюканул и вернул меня к богу дождя Тлалоку. Андроидные глюки не лишены метафизики — на улице поливало. Раскрыв зонт, я пошел на работу. По пути мне повстречался постер с Эйнштейном с высунутым языком. Через время мне на согласование принесли обложку нашего корпоративного журнала (я организовал кое-какой просветительский центр в нашем городке).
На обложке была авангардная картина, на которой изображен условный труп с высунутым языком. Вместо того чтобы сказать: «Пойдет», я высунул язык. Так случайно вышло. Язык выпал изо рта.
К вечеру, когда офис опустел, я почему-то снова вернулся к миниатюрам. Язык, язык. Самопроизвольное обнажение, которое произошло сегодня… Тлалок, Эйнштейн. Вспомнился мне и принтер, который выкидывал каракули. «Буквенный код, язык», — мусолил я в голове и снова высунул язык, как будто он мне поможет в размышлении. Но он не помог, и я его засунул. Я немного послонялся по страницам, посвященным разным практикам с высовыванием языка. Все эти извращения были не новостью.
Я снова вернулся к Тлалоку. Про него я знал мало. Только то, что он сместил Кетцалькоатля. Среди текста мне попалось слово «хранитель». И у меня снова вывалился язык, и я подскочил с кресла, как ужаленный. Хранитель! И немного поплыла комната перед глазами. Я кинулся к сейфу — достал свои папки. В одной, как вы помните, были документы от Игоря. В другой — письма Веры. Где-то с полгода до того я созванивался с игуменом — он по-прежнему хранил мою первую папку с материалами, которые хоть и не являлись прямым компроматом на Школу, но прямо-таки ставили под вопрос чистоту всего нью-эйдж. Кажется, я что-то начал понимать. Я был заведенный, нервный, полностью не осознавал. Нет, еще не осознавал, но стоял на пороге.
