Башня - Дмитриева Мария

— А внук у тебя крещеный? — спросила как-то одна из них.

— Нет, — сказала бабушка, — маленький еще совсем, — голос у нее был заискивающий, словно она извинялась перед ними.

— Крестить надо было после рождения еще, — та, что спрашивала, покачала головой. Вздохнула, и бабушка потупилась под ее взглядом, начала краснеть. Я никогда не видел раньше, как она краснеет, — это выглядело странно, даже смешно немного. Я хихикнул куда-то в сторону, отвернувшись, но бабушка, конечно, заметила. Поняла.

«Влетит, — подумал я. — Дождется, пока они уйдут, и примется за меня».

Прошло, наверное, полчаса прежде, чем они ушли. Бабушка долго провожала их в прихожей, и до меня долетали обрывки каких-то непонятных слов и фраз. Потом скрип и щелканье замков; сейчас придет — только подергает дверь, потянет ее на себя: нужно было проверить, надежно ли она закрыта.

Отчитывать меня она так и не стала — забыла, что ли, про меня? — ушла к себе; а вечером, когда мама вернулась с работы, я слышал, как они спорили на кухне. Как я узнал потом, не в первый раз: мама, соглашавшаяся тогда практически на все, в вопросе моего крещения была достаточно принципиальна. Но и она сдалась. Позвали меня, сообщили, выбрали вместе день — то есть опять же, бабушка выбрала, и мы не стали возражать: договорились, что это будет мой седьмой день рождения.

— Почти полгода осталось, — сказала мне мама, когда бабушка ушла. — Еще, может, передумает.

— Да. Может быть.

Я не очень понимал, хорошо это или плохо.

— Это как к врачу сходить? — спросил я ее — уже позже, в свой день рождения.

— Почему как к врачу?

— Страшно, но нужно. Бабушка так говорит, когда водит меня.

Мама улыбнулась мне:

— Нет. Это не страшно совсем. И не больно. Не успеешь оглянуться, как все пройдет.

Она застегнула на мне пуговицы. Поправила воротничок — он был жесткий, сухой; когда я вертел головой, он начинал впиваться мне в шею.

— Пойдем. А то опоздаем.

Я кивнул. День был душный. Когда мы ехали в автобусе, рубашка на мне начала намокать, и я подумал, что бабушка расстроится — она вчера так долго гладила ее. А теперь она мятая. Липнет к телу.

Бабушка ждала нас около церкви — закупоренная, несмотря на жару, в сером, в пол, платье с длинным рукавом, в сером платке. Оглядела маму. Покачала укоризненно головой:

— Я же тебе говорила: юбку надень.

— И так сойдет.

— Не пустят тебя — вот чего ты добьешься, — бабушка полезла в сумку, достала оттуда точно такой же, как у себя, мышиного цвета платок. Нацепила его на маму. Завязала. — Хотя бы так.

Мама пожала плечами.

— Ну и хорошо, если не пустят. Если… — начала она, но поймала на себе бабушкин взгляд. Проглотила то, что пыталась сказать. Замолчала.

Мы вошли внутрь — сначала я с бабушкой, потом мама в нескольких шагах от нас. Кажется, я до этого никогда и не был в церкви. Она была большая, мрачная; из золоченых рам на меня глядели лица святых — мне понравилось, что глаза у них были большими, как в мультфильмах. Бабушка наклонилась ко мне. Прошептала в ухо:

— Не верти головой.

Я послушно замер. Старался смотреть в одну точку, прямо перед собой, на какую-то икону с картинками по краям, с крошечными, суетящимися на каждой из них людьми — но меня в этот момент протолкнули вперед. Поставили между крестными родителями. Я оглянулся, ища глазами маму, — она стояла где-то у стены, за рядами голов. Маленькая, понурая в своем сером платке, такая же растерянная, как и я. Наверное, она такой и была, как я сейчас, — в детстве, когда бабушка вела ее крестить, — испуганной, вспотевшей, не умеющей себя вести. И ничего ведь — выросла. Закончила, несмотря на свой испуг, и школу, и университет. Вышла замуж. Стала моей мамой.

Я подбежал к ней на улице, уже после церемонии, и она погладила меня по голове.

— Ты молодец, Андрей. Хорошо держался.

— Я старался. Бабушка сказала вести себя тихо, и я вел, и все прошло хорошо. — Я несколько раз подпрыгнул на месте: теперь можно было. Теперь все осталось позади. — Тебя так же крестили?

— Меня не крестили.

— Это как? Разве так тоже можно было? Не крестить?

— Можно.

Я почувствовал себя обманутым. Отвернулся от нее; она присела на корточки и обхватила ладонями мое лицо. Развернула к себе.

— Бабушка хочет как лучше для тебя, Андрей. Ты же знаешь это?

— Знаю.

— Ну вот и хорошо.

— Почему она тогда для тебя не хочет как лучше?

— Тоже хочет. Но когда я была маленькой, она еще не верила. А теперь я взрослая. Могу сама за себя решать. Могу сказать бабушке «нет».

— Значит, я, когда вырасту, тоже смогу сказать бабушке «нет»?

— Сможешь, — она запнулась. — Сможешь, наверное.

— Хорошо бы было.

— Да, — мама улыбнулась, — хорошо.

Стянула с себя платок, повязала на дерево бантом. Прищурилась хитро, заговорщически. Рассмеялась.

Бабушка хватилась не сразу, уже дома, перед приходом гостей:

— А платок где?

— Потеряла.

Я тихонько прыснул в кулак — бабушка повернулась ко мне:

— Что смешного?

— Ничего. Ничего, — я наклонился; спрятал лицо в ладонях. Когда я поднял его, мама подмигивала мне из-за бабушкиной спины.

— Большой уже мальчик, а ведет себя, как детсадовец, — бабушка вздохнула. — Давно надо было его крестить.

— Мама, не начинай. Не сейчас.

— Ладно. Потом с тобой поговорим, — она посмотрела на меня. — Не забудьте все в холодильник убрать — а то испортится, и мы потравимся тут все.

— Я знаю, мама.

Бабушка к гостям не выходила. И только вечером, когда они ушли и мама, громыхая посудой, осталась на кухне, она зашла ко мне в комнату. Закрыла дверь за собой.

— Большой совсем.

Вздохнула.

— Это плохо? — спросил я на всякий случай.

— Нет. Нет, конечно. Просто по-другому. Ответственности больше.

«Куда уж больше?» — подумал я. Бабушка и так при мне все время повторяла это слово.

— До семи лет ребенок безгрешен, — бабушка сделала паузу — ждала, видимо, моей реакции, но я не очень понимал, что это значит, и потому просто кивнул. — Теперь же ты несешь ответственность за свои поступки и слова. Даже за мысли — мысль тоже может быть грехом.

— Так мысли же никто не знает.

— Это тебе так только кажется, что не знает. Бог все видит. И знает. Даже то, что происходит у тебя в голове.

— То есть он как рентген?

— Почему как рентген?

— Ну, просвечивает мне голову. Видит то, что там, внутри…

— Нет. Не так, — бабушка покачала головой. Стала объяснять — но я опять ничего не понял. Сосредоточился. Представил, как залезает ко мне в голову Бог, копается там — выражение лица у него точь-в-точь, как у бабушки, когда ей нужно найти что-то в моих вещах — слегка брезгливое. Он отворачивается в сторону и морщит нос. Достает наконец длинную, как дождевой червь, мысль; она извивается у него между пальцев — пытается вырваться.

— Ага! — восклицает он победоносно. — Вот и нашелся грех! А за грехи, как известно, отправляются прямиком в гиену.

— Навечно, — произносит в это время бабушка. Голос у нее становится громче, торжественнее — она хочет придать значительности своим словам. — Грешники обречены на вечные мучения в геенне огненной.

Вот уж этого только не хватало. Я никогда не любил гиен. От них, говорят, пахнет падалью. И смеются они так мерзко — я по телевизору видел. Да и что это за смерть такая — быть проглоченным гиеной? Лежать у нее в животе — и как там только находится место на всех? Может, уменьшают тебя как-то, прежде чем запихивать в нее? Или утрамбовывают вас уже внутри, вдавливают чем-то твердым друг в дружку…

— Повтори то, что я только что сказала, — бабушка грозно смотрит на меня.

Я начинаю лопотать что-то бессвязное про Бога и гиену.

Она вздыхает. Говорит, что этим — своей «тупоголовостью» — я весь в отца, и я, не зная, как нужно реагировать, киваю.

Наконец она уходит. Напоследок, уже стоя в дверях, говорит опять про мысли, которые становятся грехом. Это меня пугает больше всего. Я залезаю под одеяло и стараюсь ни о чем не думать.