Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд
20 марта. Из-за противного ветра медленно спускались мы по реке. К вечеру за горным хребтом, близ деревни Суррураб, показался корабль, идущий под австрийским флагом. Он быстро поднимался вверх по реке, но неподалеку от нас сел на большую мель. Мы тотчас же приветствовали его выстрелами и затем стали опрашивать. Немецкие слова донеслись нам в ответ; дахабие привезла к нам давно ожидаемого австрийского консула, друга нашего, доктора Константина Рейца. Его сопровождал красивый мужчина, которого мне отрекомендовали как немецкого купца из Санкт-Петербурга, некоего Бауэргорста.
После первых дружеских приветствий я спросил о бароне Мюллере. Ответ консула был неудовлетворительным, он почти подтверждал известие, давным-давно распространенное в Хартуме летучей молвой, что барон Мюллер обанкротился. Для нас доктор Рейц не получил от него денег, а только письмо, полное сожалений, жалоб и описаний пережитых им бедствий. Так рушилась последняя надежда.
Я решительно не знал, каким образом проеду я те сотни миль, которые отделяли меня от моего отечества. Если бы я даже продал все, что у меня было, исключая мои коллекции, собранные с таким трудом, то все же мне не хватило бы на проезд до Каира. Быть покинутым и обманутым внутри Африки — вот в коротких словах та участь, которую приготовил нам барон Мюллер! Не найди мы в Хартуме добрых людей, мы или умерли бы с голоду, или, по крайней мере, пали жертвой болезней Восточного Судана, которые свели в могилу многих из моих тамошних знакомых, так, например, лихорадки, от которой умер доктор Фирталер, добровольно оставшийся в Судане дольше меня [114], или дизентерии, которая свела в могилу в степной деревне Восточного Сеннаара Тока нашего славного Рейца [115]. Об образе действий барона мне нечего больше говорить; факты сами говорят за себя, и мне ничего не остается прибавить к ним.
Мы пробыли с англичанами еще до следующего утра. Расставаться было как мне, так и им очень грустно. Лакес еще несколько раз обнял меня со слезами на глазах. Я пожелал ему счастливого, веселого пути в Каир и в жизни; он отвечал на мои желания тем же. С платком в руках и влажными глазами стоял он на палубе своего судна и кланялся мне до тех пор, пока совсем не скрылся из моих глаз. Две недели спустя он был похоронен на кладбище в Бербере!
После обеда вернулись мы снова в Хартум. Я отправился к паше, чтобы возвестить ему о прибытии в Хартум австрийского консула nel Africa central [116].
22 марта. Официальный визит к паше. Консул в полной парадной форме и в сопровождении всех европейцев; Али-ара в качестве консульского проводника с окованной серебряной булавой в руках важно выступает впереди. Паша старается выказать всевозможную любезность, вежлив и приветлив донельзя.
Консул поместился на время у доктора Пеннэ; Бауэргорст живет в переднем отделении нашего просторного дома. Последний кажется истым честным немцем. Мы сблизились с ним, насколько возможно. Он привез с собой образцы разных европейских товаров, в особенности материй и мелочных товаров, и, вероятно, лучше распродаст их, чем хлопчатобумажные материи.
30 марта. Торжественное водворение знамен консула, на что приглашены все европейцы. Консул сказал им речь по-итальянски, представив в ней всю важность и значение европейского консульства, и затем пригласил их к себе в гости. Вечером пришел туда и паша с важнейшими своими чиновниками. Мы ознаменовали праздник 21 пушечным выстрелом.
Дня через два Никола Уливи устраивает в честь консула большое празднество, на котором я не присутствовал, потому что лежал в лихорадке. Контарини в точности описал мне все, что там происходило, и говорил, что обед состоял из самых роскошных и богатых блюд.
Птица-носорог, которую мы привезли с собой из нашего путешествия по Голубому Нилу, погибла на этих днях вследствие ушиба. С обезьяной, пойманной нами в том же лесу, она была в большой дружбе. Обезьяна делала с ней все, что хотела; она обращалась с птицей со свойственным обезьянам бесстыдством и дерзостью, и птица вовсе не сердилась за это, мало того, переносила от своего кичливого друга даже обиды.
Так, например, у обезьян страсть очищать от грязи всякое существо, которым им удавалось завладеть. У меня был павиан, который всякое меньшее млекопитающее животное оберегал как свое собственное дитя и всегда тщательно обчищал его. Даже люди, к которым он благоволил, должны были покоряться заботливому вычесыванию волос. Такого рода старания обезьяна приложила и к птице. Она схватывала ее за огромный клюв и одной из передних рук принималась перебирать ее перья. Птица не только не сопротивлялась, но даже помогала этому. Она сама подбегала к своей приятельнице, сгибалась в надлежащее положение, растопыривала перья и предоставляла их осмотру. Конечно, это очень интересный пример взаимопомощи животных.
Положение наше вследствие постоянных денежных затруднений становилось все тяжелее и неприятнее. Доктор Фирталер расстался со мной, потому что теперь каждый должен был заботиться только о себе. Он переехал к своему университетскому товарищу, консулу, который купил себе дом купца Роллé, подновил его и устроил в нем консульство; я остался по-прежнему в нашем жилище. Охотно распустил бы я своих слуг, но у меня не было средств выплатить жалованье, которое я задолжал им. В Хартуме же не составляет большой разницы кормить одного или шестерых нубийцев-служителей. Кроме того, я имел ту выгоду, что благодаря им мои коллекции все более и более увеличивались. Вследствие этого я работал беспрерывно, для того чтобы употреблять излишки добытого при коллекционировании на покупку провианта, или потому, что чувствовал, как благодаря работе мое положение становилось сноснее, ибо природа наделяла меня высшими наслаждениями, которые дозволяли мне до некоторой степени забывать мои личные неприятности.
Расходы, потребные для коллекции, я ставил выше всех других. Я променял серебряные цилиндрические часы на 8 фунтов пороху! Я продал платья, оружие, книги, сундуки, белье и немногие бывшие у меня украшения. Я продал все, что только мог продать. Когда мне становилось уж чересчур тяжело и если демон лихорадки покидал меня на несколько часов, я выходил с ружьем на плече на воздух, чтобы подкрепиться и приобрести силы. Тогда часто приходила мне на память охотничья песня:
а с ней вместе являлись утешение и бодрость. Хотя вокруг меня и не шумели ели, но вместо них ароматические мимозы навевали на меня благодатный мир и спокойствие; вместо дроздов пели африканские певцы, вместо дичи моей родины показывалась мне стройная антилопа.
Время охоты было для меня утешением, подкреплением и отдыхом. Я был одинок, но чувствовал это менее, чем, может быть, предполагают; у меня все-таки еще оставались друзья, и я был настолько счастлив, что приобрел себе верного добродушного друга. Это был ты, мой дорогой Бауэргорст, ты, который услаждал мне многие горькие минуты и облегчал тяжелые невзгоды. Ты был для меня новым другом, и мне не важно было, чтобы ты состарился, «как молодое вино», я скоро увидел, чем ты был для меня. Ты поддерживал, возвышал и укреплял меня нравственно и физически. Эти легкие, летучие страницы не могут служить тебе ручательством прочного воспоминания, но они должны, если только долетят до тебя, благородный человек, принести тебе мою глубокую сердечную благодарность. Ты единственный, который заставил меня забыть всех остальных живущих в Хартуме христиан. Поверь мне, если я не умел оценить то доброе, что ты делал для меня в Африке, здесь, на родине, я вполне понял все!
