Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд
В Россересе мы пробыли до 4 февраля. Мы не могли далее продолжать путешествия на Юг, потому что река обмелела и проводник наш боялся, что при дальнейшей проволочке мы вовсе не пройдем через некоторые мелкие места.
Охота была довольно обильна, вероятно, была бы еще лучше в противоположном лесу. Но идти туда мы не смели, так как там бродили негры таби.
Каждую ночь доносился до нас оттуда рев льва; по рассказам туземцев, в нем часто бывали и слоны. О гиенах и гиппопотамах я не упоминаю более, потому что не проходило дня, чтобы мы их не видали или не слыхали. Вскоре после нашего отъезда, который, по обыкновению, последовал в аасср, увидал я двух диких буйволов (Bos caffer), которые пили у потока, но не попал в них не по причине слишком большого расстояния, а из-за темноты. Ночью попеременно с обоих берегов реки слышался рев льва. До позднего часа тихо спускались мы вниз по течению.
На следующий день пристали мы к биркету, наполненному гиппопотамами и змеиными птицами. Мы охотились там целый день и хотели с наступлением сумерек убить еще нескольких пеликанов, которые прибыли сюда после полудня в большом количестве. Я застрелил две штуки; Томбольдо же охотился на другой стороне. Обратный путь мой лежал через тернистое, снова поросшее лесом хлопковое поле. Один из сопровождавших меня нубийцев нес ружье и добычу.
Мы уже почти достигли конца берега, когда нубиец обратил мое внимание на три темных холмоподобных предмета, которых я, сколько мне помнится, днем не видал. Ночь была так темна, что я мог рассмотреть только их очертания, принял их за кучи земли и беззаботно пошел на них. Страшный рев гиппопотама показал мне мою ошибку: три вышедших из воды гиппопотама, которых мы привлекали целый день, стояли теперь едва в 50 шагах от меня.
«Хауен аалейна я рабб! [110] — воскликнул в ужасе нубиец. — Беги, эффенди, спасайся, ты погибнешь, если промедлишь хоть одну минуту». И, бросив застреленных пеликанов, ружье и ягдташ, в несколько прыжков исчез в кустарнике. Что чудовища заметили нас, было очевидно. Тотчас же после первого рева стали они подвигаться на нас; нубиец был прав: бегство было нашим единственным спасением. Оружия у меня не было, потому что ружье мое нельзя было назвать оружием, а безоружный человек — не человек.
Я бросился вслед за нубийцем. Шипы кустов разрывали мне платье, расцарапывали кожу, колючие ветви хлестали меня в лицо, все тело мое болело, — ни на что не обращал я внимания! За мною мчалось разъяренное животное, оно подвигалось все ближе и ближе, страх смерти придавал мне силы, но надолго ли? В отчаянии стремился я по выбранному направлению все далее и далее, никакие препятствия для меня не существовали, я бессознательно перескакивал через страшнейшие колючие заборы. Положение мое было ужасно. Передо мной темная ночь, позади — мой страшный враг; я не знал более, где я и что со мной.
О небо! Я упал! Но упал я во что-то мягкое, я лежал в воде! Слава Богу, я попал в реку, и в нескольких шагах передо мной приветливо светился огонек с нашего судна. Быстро переплыл я узкую бухту, отделявшую меня от полуострова, к которому пристал наш корабль, вышел на берег и был спасен! На берегу футов двадцать вышиной, с которого я свалился, стояло ревущее чудовище. Дрожа всем телом и совершенно выбившись из сил, добрался я до нашего судна.
Томбольдо воротился позднее меня и, продолжая бежать без разбору, оказался еще ближе к гиппопотаму, который преследовал его так же, как и меня. Убегая от зверя, он взял то же направление, что и я, но попал при этом в еще большую опасность. Гиппопотам был от него уже в нескольких шагах, когда он вдруг зацепился одной ногой за шипы и упал. Ружье его разрядилось, не ранив его, однако преследующее его животное на минуту остолбенело, а он мгновенно вскочил и также достиг берега. Очертя голову бросился он в волны и переплыл на тот же полуостров; когда он прибыл туда, ему пришло в голову, что он едва не попал из Харибды в Сциллу: несколько часов назад в той самой бухте, которую мы оба переплыли, видел он трех громадных крокодилов.
В страшном волнении пришел он к нам. «Братья, — обратился он к матросам и другим слугам, — молитесь сегодня двумя ракаатами (собственно ракаат, множественное — „ракаа“) больше, благодарите Бога вместе со мною за мое спасение! Если с помощью Милосердного я благополучно доберусь до Хартума, то обещаю вам пожертвовать большой мешок фиников. Ла иллаха иль Аллах, Мухаммед рассуль Аллах! Рука смерти была простерта надо мною, но — эль хамду лиллахи — Аллах керим! Саллах-эль-небби я ахуана!» (Восхвалите Пророка, братья мои, — Аллах керим! Бог милосерд!)
Один из наших матросов купил себе в близлежащей деревне Секаи молодую красную мартышку (Cercopithecus pyrrhonotos), самое отвратительное создание. Ее безбородая морщинистая морда похожа на физиономию безобразной старухи.
Рев льва слышим мы теперь каждую ночь.
20 февраля. Последнее время мы очень удачно охотились по ночам на журавлей-красавок. Птицы эти, по-видимому, собираются теперь к перелету. Мы встречаем на некоторых песчаных островах такие многочисленные стаи, что почти безошибочно можно насчитать их до 6 тысяч штук. Птицы теперь в полной красе своей одежды.
Третьего дня утром дул сильный и холодный северный ветер. Мы страшно зябли, кутались в одеяла и только через несколько часов после восхода солнца решились выйти на холодный воздух. В полдень дошли мы до опустошенного саранчой леса, где застрелили много соколов, которые, как обычно, охотились за насекомыми.
Река значительно обмелела, так что в некоторых местах ее можно перейти вброд. Хотя, чтобы переплыть ее, требуется с четверть часа времени, масса вод ее все же несравнима с тем, что бывает во время харифа. Проводник наш часто жалуется на недостаток воды и уверяет, что в настоящее время Голубой Нил становится почти совсем несудоходен. Зато ночью прошли мы очень глубокое, окруженное высокими скалами место реки, которое вследствие очень тихого течения называется Биркет-эль-Фелата (Мертвое озеро). К полудню прибыли мы в Сеннар.
Дня через два мы снова сходимся с судном Али-бея и отправляемся с ним вместе дальше. В продолжение дня встретили более 30 крокодилов, что могло быть отчасти потому, что при мелководье опасные враги были видны издалека. Стрелял я во многих, но убил только одного.
Вечером остановились мы в середине леса и посетили Али-бея на его судне. Чубуки дымились, полковник был очень разговорчив и весел. Как вдруг лицо его омрачилось: невдалеке послышалось рычание льва.
«Черт побери этих проклятых животных, — сказал он, — ни одной ночи нельзя провести спокойно. Я велю отойти к острову, чтобы предохранить себя от них». Едва успел он договорить, как другой лев не более как в 200 шагах отвечал первому. И вот начался страшный, дикий дуэт.
Не только шерсть пантеры, но, кажется, и волосы самого Али-бея встали дыбом.
«Господа, я сейчас прикажу переехать к острову, вы ведь, вероятно, не захотите остаться здесь?» — «Конечно нет, полковник». — «В таком случае я должен буду просить вас возвратиться на ваш корабль, потому что, право, я не настолько сумасшедший, чтобы без всякой нужды лезть в опасность». «Buona note, signori» [111].
Он действительно тотчас велел отъехать от берега и почувствовал себя в безопасности даже и на острове только тогда, когда там был разведен большой огонь. Мы остались у берега, но не скрою, что от рыканья льва и у нас временами поднимались волосы дыбом.
