Форт (ЛП) - Корнуэлл Бернард

— Мы не можем ждать, пришлет ли нам Бостон войска, — настаивал Уодсворт, — к тому же, приход британских подкреплений столь же вероятен! Нас послали сюда выполнить вполне определенную задачу, так ради всего святого, давайте сделаем это! И сделаем сейчас, пока враг не усилился.

— Сомневаюсь, что мы сможем сделать это сейчас, — сказал Ловелл, — может, завтра?

— Тогда завтра! — в сердцах бросил Уодсворт. — Но давайте сделаем это! Давайте сделаем то, за чем мы сюда пришли, то, чего ждет от нас наша страна! Давайте сделаем это!

Наступила тишина, которую нарушил Ловелл, светло оглядев каюту.

— Нам определенно есть что обсудить, — сказал он.

— И давайте не будем обсуждать это, — сурово произнес Уодсворт, — а примем решение.

Ловелл был ошеломлен такой настойчивостью своего заместителя. На мгновение показалось, что он попытается вернуть себе главенство в каюте, но лицо Уодсворта было мрачным, и Ловелл уступил требованию.

— Очень хорошо, — натянуто сказал он, — мы примем решение. Прошу всех, кто за предложение генерала Уодсворта, обозначить это сейчас.

Рука Уодсворта взметнулась вверх. Ловелл помедлил, затем поднял и свою. Другие последовали примеру Ловелла, даже те, кто обычно поддерживал прекращение осады. Все, кроме одного.

— А кто против? — спросил Ловелл.

Полковник Ревир поднял руку.

— Объявляю предложение принятым, — сказал Ловелл, — и мы будем умолять коммодора поддержать нас в завтрашней атаке.

Следующий день был пятницей, тринадцатым августа.

* * *

Утром в пятницу тринадцатого стояла ясная погода. Ветер был слабым, тумана не было, а это означало, что батарея мятежников на Кросс-Айленде открыла огонь с первыми лучами солнца, как и более далекое 18-фунтовое орудие на северном берегу за полуостровом. Ядра с силой врезались в корпуса британских шлюпов.

Капитан Моуэт смирился с обстрелом. Он дважды менял позицию своих кораблей, но теперь ему некуда было отступать, если только не уводить шлюпы далеко от форта. Помпы на всех трех шлюпах работали без остановки. Матросы, налегая на огромные рукояти, распевали шанти [38]. Плотник «Олбани» латал корпус, как мог, но тяжелые 18-фунтовые ядра с дикой силой рвали дубовую обшивку.

— Я удержу ее на плаву, сэр, — пообещал плотник Моуэту на рассвете. Он законопатил три жуткие пробоины у ватерлинии шлюпа, но настоящий ремонт придется отложить до тех пор, пока шлюп не удастся вытащить на берег или поставить в док.

— К счастью, они все еще бьют слишком высоко, — сказал Моуэт.

— Молитесь Богу, чтобы так и продолжалось, сэр.

— Надеюсь, что ты, грешник, молишься! — бросил Моуэт.

— Денно и нощно, сэр, денно и нощно. — Плотник был методистом и держал в кармане своего фартука затрепанную Библию. Он нахмурился, когда ядро мятежников ударило в гакаборт, осыпав корму осколками. — Починю надводный борт, как только закончим с нижними поясами обшивки, сэр.

— Надводный борт подождет, — сказал Моуэт. Ему было все равно, как ободранно выглядит его корабль, лишь бы он держался на плаву и мог вести огонь из орудий.

Сейчас эти орудия молчали. Моуэт рассудил, что его девятифунтовые пушки нанесут мало вреда батарее на Кросс-Айленде, а ни одно из его орудий не было достаточно мощным, чтобы достать до новой батареи на севере, и потому он не тратил порох и ядра на мятежников. Одно из двенадцатифунтовых орудий капитана Филдинга, стоявшее в форте, било по Кросс-Айленду — огонь, который служил лишь для того, чтобы держать мятежников в укрытии среди деревьев. С берега донесся треск мушкетов. В последние несколько дней этот шум не утихал. Люди Маклина просачивались в леса у перешейка или рыскали по полям и сараям поселения в поисках патрулей мятежников. Они делали это без приказа, и Маклин, хотя и одобрял рвение, стоявшее за такой охотой на мятежников, приказал прекратить ее. Моуэт предположил, что шквал выстрелов исходил от легкой роты капитана Каффре, которая не прекращала беспокоить вражеские порядки.

— На палубе! — крикнул дозорный с фок-мачты. — Человек за бортом!

— У нас человек за бортом? — потребовал ответа Моуэт у вахтенного офицера.

— Нет, сэр.

Моуэт пошел на нос и увидел, что со стороны входа в гавань к «Олбани» действительно плывет человек. Он выглядел изможденным. Сделав несколько гребков, он повисал в воде, а затем снова слабо пытался плыть, и Моуэт крикнул боцману, чтобы тот бросил ему конец. Человеку потребовалось мгновение, чтобы найти линь, затем его подтащили к борту шлюпа и втянули на палубу. Это был моряк с длинной косичкой, свисавшей по голой спине, и татуировками китов и якорей на груди и предплечьях. Он постоял, мокрый и дрожащий, а затем, обессиленный, сел на один из лафетов девятифунтового орудия.

— Как тебя зовут, моряк? — спросил Моуэт.

— Фримен, сэр, Малахия Фримен.

— Принесите ему одеяло, — приказал Моуэт, — и чаю. Добавьте в чай порцию рома. Откуда ты, Фримен?

— С Нантакета, сэр.

— Славное место, — сказал Моуэт. — Так что привело тебя сюда?

— Меня силой забрали, сэр. В Бостоне.

— На какое судно?

— На «Уоррен», сэр.

Фримен был молод, едва ли двадцати лет, по прикидкам Моуэта, и он приплыл с «Уоррена» под покровом ночи. Он добрался до пляжа под Дайс-Хед, где дрожал от холода, дожидаясь, пока на рассвете отступят сторожевые лодки. Затем он поплыл к шлюпам.

— Кто ты по специальности, Фримен? — спросил Моуэт. Он видел, что руки Фримена почернели от постоянного лазания по просмоленным снастям. — Марсовый?

— Так точно, сэр, уже четыре года.

— Его Величество всегда ценит хорошего марсового, — сказал Моуэт, — и готов ли ты служить Его Величеству?

— Так точно, сэр.

— Мы приведем тебя к присяге, — сказал Моуэт, затем подождал, пока одеяло накинут на плечи дезертира, а в руки сунут кружку горячего чая с ромом. — Сначала выпей.

— Они идут за вами, сэр, — сказал Фримен, стуча зубами.

— За мной?

— Коммодор, сэр. Он придёт сегодня, сэр. Нам сказали об этом вчера вечером. И он ставит фальшборт на носу «Уоррена», сэр.

— Фальшборт?

— Они укрепляют нос, сэр, и кладут три слоя бревен поперек бака, сэр, чтобы защитить морпехов.

Моуэт посмотрел на дрожащего человека. У него мелькнула мысль, что мятежники подослали Фримена с заведомо ложными сведениями, но в этом не было особого смысла. Если бы Солтонстолл хотел ввести Моуэта в заблуждение, он, конечно, притворился бы, что отступает, а не атакует. Так значит, мятежники наконец-то идут? Моуэт посмотрел на запад, где за Дайс-Хед виднелись стоявшие на якоре военные корабли.

— Сколько кораблей придет? — спросил он.

— Не знаю, сэр.

— Я так и думал, — сказал Моуэт. Он подошел к главным вантам и оперся подзорной трубой на один из выбленок. И в самом деле, он увидел, что на носу «Уоррена» работают люди. Казалось, они заводили новые снасти на бушприт, а другие тащили бревна с баркаса. Значит, наконец-то они идут?

— Это будет не раньше дневного прилива, — сказал он своему первому лейтенанту.

— Это дает нам почти целый день на подготовку, сэр.

— Да, это так. — Моуэт сложил трубу и посмотрел на небо. — Барометр? — спросил он.

— Все еще падает, сэр.

— Значит, надвигается еще и непогода, — сказал Моуэт. Небо сейчас было ясным, но он полагал, что к ночи придут облака, туман и дождь, и к тому времени, он знал, он уже будет либо мертв, либо в плену. Он не питал иллюзий. Его маленькая флотилия могла нанести серьезный урон американским кораблям, но победить их он не мог. Как только «Уоррен» развернется бортом к шлюпам, он сможет громить их из орудий, которые были вдвое тяжелее британских пушек, и поражение было неизбежно. «Уоррен» безусловно пострадает, но «Олбани» погибнет. Этого было не избежать, так что самое большее, на что мог надеяться Моуэт, — это серьезно повредить «Уоррен», а затем благополучно доставить своих людей на сушу, где они смогут помочь Маклину защищать форт.