Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Боливийцы, не ожидавшие, что попадут в засаду, всё же быстро оправились от шока и усилили натиск. Опытные командиры по плотности огня верно определили численность обороняющихся и намеревались преодолеть сопротивление за счёт подавляющего численного превосходства. Новые кавалеристы и пехотинцы под сверлящие трели офицерских свистков быстро пересекали речную долину и вступали в бой. На противоположном берегу артиллеристы суетливо снимали со спин мулов миномёты и, не затрудняясь выбором позиции, устанавливали их, готовясь поскорее открыть огонь.
Первые из тех, кто пересёк реку, огнём в упор были выкошены поголовно, но сейчас на этом берегу было даже больше солдат противника, чем в начале боя. Одна из рот наступающих была вооружена пистолетами-пулемётами Томпсона [122], и на парагвайские позиции обрушился град пуль, выпущенных из автоматического оружия. Сражение угрожало перейти в рукопашную схватку, где преимущество будет на стороне боливийцев.
— Стрелять по тем, кто с "Томпсоном"! — прокричал Алёша, но его никто не услышал. Солдаты, прекрасно понимая, в чём опасность автоматического оружия в ближнем бою, сами выполнили нерасслышанный приказ, а пулемётчики Высоколяна, перенеся огонь за реку, в течение минуты перестреляли миномётные расчёты, обезопасив обороняющихся от огня, способного нанести им колоссальный урон, после чего вновь сосредоточились на берегу Парапити.
Рукопашная схватка не состоялась. Боевой запал боливийцев по мере того, как рядом падали их поверженные товарищи, слабел и в конце концов опустился ниже критического уровня. Разгром был полным, оставшиеся в живых побежали, стремясь за рекой, в которой медленно начала прибывать вода, укрыться от огня противника. Отстреливаться продолжали немногие, самые стойкие бойцы.
— У меня патроны закончились, — немного удивлённо произнёс Феликс, сделав последний выстрел. — Даже не заметил, как все обоймы расстрелял.
— Ну и отдыхай, — посоветовал Алёша. — Мы победили.
Феликс ничего не ответил. Алёша хотел сделать ещё один выстрел в сторону отступающих боливийцев, но передумал. У него оставалось лишь две обоймы, в каждой из которых было по пять патронов. Вряд ли, конечно, боливийцы попробуют ещё раз наступать через реку, но всё же следовало экономить, неизвестно ведь, когда подвезут боеприпасы. Он посмотрел на реку. Ширина водного потока, на минимуме достигавшая лишь метра в ширину, теперь была втрое больше. Правда, вода прибывала не быстро.
— Феликс! — окрикнул он. — Бери рацию и ступай к командиру батальона. Сейчас надо будет в штаб докладывать.
Феликс не отвечал. Он лежал, уткнувшись лицом в округлый валун, и под лицом его растекалось красное. Шальная пуля, выпущенная отступающим боливийским солдатом, настигла его, попав точно в середину лба. Он был убит наповал.
Алёша смотрел на него и не чувствовал ничего. Феликс сейчас казался элементом ландшафта, наподобие того камня, по которому растекалась его кровь, или торчащего из каменистого берега Парапити молодого побега древовидного папоротника. Ровесник Алёши, он был призван лишь полгода назад. Совершенно не приспособленный для войны, он стал бы, наверное, отличным фермером — неторопливый увалень, так и не освоивший даже азы строевой подготовки и с трудом пробегавший пятикилометровый кросс. А сейчас лежит, получив пулю в лоб — последнюю пулю, выпущенную отступающим врагом. И теперь будет зарыт в землю где-то неподалёку, за много сотен километров от родного дома.
Вода в реке прибывала, и вот уже бурный десятиметровый поток исключил возможность нового наступления. По противоположному берегу бродили боливийские солдаты — без винтовок. Они тащили с собой носилки, подбирая раненых, кого ещё можно было спасти, эвакуировав в тыл. Кто-то пытался собирать брошенные винтовки и миномёты, но Мигель, увидев это, сложил руки рупором и закричал:
— Оружие не трогать! — и поднял над головой маузер.
Солдаты послушно побросали уже поднятые "Зброёвки" и "Томпсоны" и занялись лишь ранеными. Потом настала очередь убитых.
В батальоне Гусятникова погиб только Феликс. Было двадцать раненых, из которых четверо — тяжело. Всех разу отправили в тыл, а к обеду пришёл обоз с боеприпасами и приказом оставаться у реки и оборудовать район обороны окопами, ломаными траншеями и блиндажами в полном соответствии с военно-инженерным искусством. Один из тяжёлых пулемётов расположился рядом с Алёшиным взводом, и солдаты, сноровисто орудуя лопатами, рыли в каменистом грунте позицию для его установки, насыпая высокий бруствер и оставляя по краям широкую берму [123], где уже приготовили место для складирования во время сражения боеприпасов. Пока же коробки с патронами и пулемётные ленты лежали на дне окопа. Закончив с земляными работами, пулемётчики, позвякивая металлическими звеньями, принялись набивать ленты патронами. Они действовали быстро и слаженно, и Алёша даже залюбовался их работой, по гармоничности и некой сакральности напоминавшей театральную постановку или даже священнодействие. Было сразу видно — солдаты в роте Высоколяна обучены превосходно.
Тёплого обмундирования в обозе не оказалось, зато было вдоволь толстых шерстяных одеял, и солдаты, весело гомоня, брали сразу по две штуки, тут же заворачиваясь в них. Прибывший с обозом интендант понимающе кивал головой и не возражал.
Река, набрав к вечеру наибольшую ширину, после захода солнца стала спадать. Под утро, когда появилась возможность переправиться через неширокую протоку, Гусятников отправил на ту сторону разведку. Возвратившиеся через несколько часов, уже после восхода солнца, солдаты, перейдя ледяной поток по колено в воде, сообщили, что боливийцы, подобрав своих раненых и убитых, отошли и на расстоянии десяти километров от переправы их нет. Принесли и брошенное оружие.
Высоколян, обходивший позиции своих солдат с проверкой, только усмехнулся увидев принесённые разведчиками "Томпсоны":
— И тут американцы, и тут, — он кивнул головой в сторону задравшего ствол в небо браунинга. — Кажется, я догадываюсь, кто главный бенефициар этой войны при любом её исходе.
— Степан Леонтьевич, — обратился к нему Алёша, на правах соотечественника игнорирующий обычное "господин капитан", — вы, кажется, тоже считаете, что вместо войны руководству обеих стран следовало бы договориться? Майор Гусятников придерживается такого мнения, и я тоже. Хотя было время, когда думал иначе.
Высоколян ответил не разу. Он почесал переносицу, глядя сквозь Алёшу, усмехнулся чему-то и сказал:
— Знаете, Алексей, я ведь по происхождению малоросс, родился и вырос в Подольской губернии. Многие мои хорошие знакомые во время Гражданской войны пошли служить Скоропадскому, а некоторые, — он комично перекрестился, — даже Петлюре [124]. А я воевал в Вооружённых силах Юга России, у Антона Ивановича и Петра Николаевича [125].
— Какое отношение это имеет к Чакской войне?
— Прямое, Алексей. С Гражданской войны я вынес убеждение, что когда в отношении тебя проводится политика "разделяй и властвуй" — это очень плохо. Была большая и сильная Российская империя, потом в какой-то момент стало много мелких территориальных образований, которые я государствами назвать постеснялся бы. Мелкие людишки, мелкие планы, рвачество, национализм, погромы. А следствие всего этого — подчинение другим государствам, которые в политических передрягах оказались более стойкими и сохранились как единое целое.
Он сделал паузу, внимательно всматриваясь в другой берег Парапити.
— Я совершенно не сторонник большевиков, у меня с ними идейные разногласия, есть и личные претензии, но чего у них не отнять — так это умения объединить народ. Да, я считаю их убеждения ложными, а методы работы — неприемлемыми, но сейчас Россия развивается огромными темпами. Это факт. А факты — такая штука, против которой не попрёшь. А где сейчас все эти Скоропадские, Петлюры, да и другие? Кто на помойке истории, а кто и в могиле. Национализм — малороссийский ли, великорусский или какой другой — вещь контрпродуктивная.
