Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— Не стрелять! — закричал Гусятников, опасаясь что кто-нибудь из солдат пальнёт из маузера на звук голоса, чего делать не следовало совершенно.
Да, стрелять абсолютно не имело смысла. Ведь фраза из темноты прозвучала не по-испански и не на гуарани. Сказана она была по-русски, с тем мягким певучим выговором, который отличает жителей Кубани или Украины.
Метрах в пятидесяти появился луч электрического фонарика, скользнул по земле — и сразу пропал.
— Я подхожу, — произнёс тот же голос по-русски, — фонарик больше не включаю, не стоит демаскировать себя.
Снова захрустел гравий, послышались приближающиеся шаги, и спустя минуту в едва рассеивающем темноту неверном свете четвертной луны перед Гусятниковым предстал высокий худой человек в полевой форме с погонами капитана.
— Здравствуйте, Виктор Андреевич, — произнёс он, протягивая для приветствия руку, — я к вам на усиление. Мне сказали в штабе, что батальоном командует русский, поэтому я и обратился к вам на великом и могучем. Иначе в такой темноте могло возникнуть взаимное непонимание, которое, сами понимаете, чревато стрельбой и человеческими жертвами. Меня зовут Степан Леонтьевич Высоколян.
Пожимая узкую, но крепкую ладонь Высоколяна, Гусятников пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию, а в том, что он её уже слышал, сомнений не было, — уж больно необычная. Такая обязательно врежется в память так, что её оттуда никакими клещами не вытащить. В "Надежде"? Нет. В Асунсьоне среди гостей в доме Степановых? Нет-нет. Может, кто-то называл её при иных обстоятельствах? В голове словно щёлкнуло что-то, и в памяти всплыло: консепсьон-ская гостиница мадам Жюссо, ночные посиделки за поеданием жареных пираний под бокал парагвайского шабли. Ну конечно! Её называл капитан Касьянов, вскоре после этого разговора погибший под Сааведрой.
— Мне о вас говорил капитан Касьянов, — сказал Гусятников, — вы тогда заканчивали обучение в Пражской военной академии.
— Вы были знакомы?
— Случайная встреча. Даже попрощаться толком не успели. Потом он погиб.
— Жаль Бориса. Отличный офицер был, — вздохнул Высоколян. — Но давайте поговорим потом, сейчас надо занять позиции, потому что на рассвете боливийцы попытаются форсировать реку в этом месте.
— Вот как? — удивился Гусятников. — Но нас об этом не известили. Если бы не местный парнишка, мы так и сидели бы за три версты отсюда.
— Сейчас в штабах неразбериха. Мы вынуждены хранить радиомолчание, а меня отправили к вам на усиление. Приказ на руках.
— Сколько у вас солдат?
— Рота тяжёлых пулемётов. Двадцать пять стволов, по два человека в расчёте.
— Отлично! — Гусятников просиял.
— Браунинг, калибр двенадцать и семь десятых миллиметра, — деловито произнёс Высоколян, — темп стрельбы — шестьсот выстрелов в минуту. Ну а ударная сила пули настолько велика, что можно расстреливать даже боливийские танки, которых у них, правда, больше нет. На расстоянии в полверсты легко пробивает броню.
Занять позиции, не включая фонарики, оказалось непросто. Лишь перед самым рассветом пехотный батальон Гусятникова и рота тяжёлых пулемётов Высоколяна заняли позиции, растянувшись вдоль берега Парапити на полкилометра и перекрыв весь удобный для перехода через реку участок. Полтора десятка мулов, на которых везли пулемёты, каждый из которых весил больше двух пудов, укрыли глубоко в тылу и задали корму, чтобы занятые его поеданием животные не начали кричать, выдавая наступающим позиции парагвайцев.
Небо начало сереть, тьма рассеивалась, и вскоре с парагвайских позиций стало видно реку. Действительно, полноводная прежде река сильно обмелела, дно обнажилось, и лишь в самом глубоком месте струился ручей шириной не больше метра.
— Стреляем по моей команде, — негромко произнёс Гусятников, и Высоколян кивнул в ответ.
Следовало дать возможность передовым подразделениям боливийцев перейти русло Парапити и лишь после этого открывать огонь. Роте Мигеля отвели место точно посередине позиции. Алёша лежал вместе со своим взводом в укрытии, поёживаясь от холода. Шёл май — последний осенний месяц в Южном полушарии. И хотя в Чако было тепло, даже жарко, но здесь, в предгорье, температура опускалась значительно ниже, чем на равнине. Пулемётчики Высоколяна только что прибыли на фронт, поэтому были хорошо экипированы и от холода не страдали, а вот бойцы Гусятникова, только что отступив с передовой, тёплого обмундирования не получили и сейчас, не привыкшие к большим перепадам температуры в горах, клацали зубами от холода. Алёша набрал в рот побольше воздуха и выдохнул: облачко пара полетело вверх, быстро рассеявшись. По ощущениям, температура была близка к точке замерзания воды. "Так и воспаление лёгких можно получить, — подумал Алёша, — поскорей бы сражение, хоть согреемся". Прежде, во время наступления, солдаты согревались кострами, но теперь приходилось терпеть, чтобы не обозначить своё присутствие на берегу.
— Идут! — прошептал кто-то рядом.
Алёша повернул голову: это произнёс Феликс Морено, их батальонный радист, силач и недотёпа, над которым постоянно подшучивали даже те солдаты, кто был призван в армию одновременно с ним. Рацию он отодвинул в сторону, чтобы не повредить во время боя, и сейчас прилаживал на камне свой маузер, изготавливаясь для стрельбы.
— Без приказа огонь не открывать, — напомнил ему Алёша, и Феликс кивнул в ответ.
Передовой отряд боливийской кавалерии уже пересёк узкий ручей посередине русла Парапити и приближался к берегу. Всадников было много, не меньше трёх эскадронов, а на противоположный берег выходили всё новые бойцы: не только кавалерия, но и большое количество пехоты. Алёша заметил даже мулов с навьюченными на спины миномётными стволами и тяжёлыми опорными плитами. Наступающих было не меньше двух полков, но, несмотря на большое численное превосходство, они находились в явно проигрышном положении из-за отказа своего командования провести разведку местности в районе переправы.
Передовые кавалеристы уже ступили на эту сторону Парапити и сейчас находились метрах в семидесяти от парагвайских позиций. Морды лошадей они прикрывали загодя заготовленными накидками, чтобы те, ненароком всхрапнув, — а по речной долине звук разносится далеко, — не выдали места переправы. Алёше стало жалко их — как тогда, под Ирендагуэ, было жалко других боливийских кавалеристов, не подозревавших, что вместо беззащитных спящих людей они вышли прямиком на приготовившихся к обороне солдат. И снова как тогда: открытая местность, наступающий враг, которого через несколько минут настигнут парагвайские пули, и лишь немногим удастся остаться в живых.
Алёша изготовился к стрельбе и совместил мушку с прорезью прицела, выбрав ближайшего к себе кавалериста. Через реку переходили всё новые и новые подразделения. От Алёши в этой ситуации не требовалось руководства взводом. Все солдаты знали, что им делать, и он сам должен только метко стрелять. Где-то вдалеке раздался выстрел. "Гусятников, — подумал Алёша и добавил про себя: — Ну, с Богом!"
Берег сразу как будто взорвался. Поднялась частая пальба из винтовок, чуть погодя застрочили крупнокалиберные пулемёты — басовито, основательно, перекрывая беспорядочную стрельбу маузеров. Передовые боливийские кавалеристы, сражённые в упор, выпадали из сёдел, их лошади метались по берегу, испуганное ржание врывалось в какофонию стрельбы, как партии скрипок в симфоническом оркестре врываются в гудение фаготов и гулкий перестук литавр. Некоторые животные падали, сражённые выстрелами, предназначенными для их хозяев, и бились в агонии, постепенно затихая.
Действие пулемётных пуль оказалось ужасным. Попадание в человека почти не предполагало обычного ранения. Или верная быстрая смерть, или увечье. Алёша видел, как от точного попадания в руку кисть отделилась от запястья и отлетела в сторону, на неё тут же наступила копытом лошадь без седока. Солдат, в горячке боя так и не понявший, что же случилось, тут же, получив несколько маузерных пуль в грудь и голову, повалился с лошади на каменистый берег Парапити.
