Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория
— Они тратят каждый мараведи на войны, Ваше Высочество, — говорил он. — Нам поневоле приходится быть терпеливыми.
Иногда Катарина плакала, засыпая, когда фрейлины оставляли ее одну.
— О матушка, — рыдала она, — что происходит дома? Почему ты не пришлешь за мной? Почему не вызволишь меня из этой... тюрьмы?
***
Приближалось рождество. Целый год, думала Катарина, прошел с тех пор, как она приехала в Англию, и за это время она вышла замуж и овдовела; и все же казалось, что она была узницей в Дарем-хаусе уже очень давно.
Ей не суждено было присоединиться к двору в Ричмонде для рождественских празднеств: она была вдовой, в трауре. Более того, король Англии желал, чтобы испанские Государи знали: он не осыпает их дочь почестями, пока ему все еще причитается половина ее приданого, и он не слишком жаждет заключать новый союз с их Домом.
Мария де Рохас капризничала.
— Нет вестей из дома? — постоянно спрашивала она. — Как странно, что королева не отвечает на вашу просьбу о моем замужестве.
Мария тревожилась, ибо, запертая в Дарем-хаусе, не имела возможности видеть своего возлюбленного. Она гадала, что с ним происходит и по-прежнему ли он жаждет свадьбы.
Франческа заявляла, что сойдет с ума, если им придется оставаться в Англии намного дольше; даже кроткая Мария де Салинас проявляла беспокойство.
Но дни шли, похожие один на другой, и Катарина почти потеряла счет времени, зная лишь, что с каждой неделей она должна членам своего двора все больше и больше, что грядет Рождество, а у них нет денег ни на празднества, ни на подарки, ни даже на то, чтобы немного украсить рождественский стол.
В ноябре королева Елизавета приехала в Дарем-хаус навестить Катарину.
Катарина была потрясена, увидев Елизавету, ибо та сильно изменилась с момента их последней встречи. Королева была на последних сроках беременности и выглядела нездоровой.
Королева пожелала остаться с Катариной наедине, и, когда они сели у огня, Елизавета сказала:
— Мне больно видеть вас такой. Я пришла сказать, как мне жаль, и привезла еды для вашего стола. Я знаю, в каком вы положении.
— Как вы добры! — ответила Катарина.
Королева накрыла руку инфанты своей.
— Не забывайте, что вы моя дочь.
— Боюсь, король не считает меня таковой. Мне жаль, что приданое не выплачено. Я уверена, мои родители заплатили бы, если бы не были сейчас вовлечены в войну.
— Знаю, милая. Войны... кажется, войны идут всегда. Нам в Англии повезло. У нас король, который не любит воевать, и я этому рада. Я видела слишком много войн в своей жизни. Но давайте поговорим о более приятных вещах. Я бы хотела, чтобы вы присоединились к двору на Рождество.
— Нам и здесь будет неплохо.
— Я завидую тишине Дарем-хауса, — сказала королева.
— Скажите, когда ожидается ваше дитя?
— В феврале. — Королева поежилась. — Самый холодный месяц.
Катарина заглянула в лицо старшей женщины и увидела там смирение; она гадала, что это значит.
— Надеюсь, у вас будет принц, — пробормотала Катарина.
— Молитесь, чтобы у меня было здоровое дитя. Я потеряла двоих в раннем возрасте. Так печально, когда они поживут немного и умирают. Столько страданий... лишь ради того, чтобы вынести еще большие страдания.
— У вас осталось трое здоровых детей. Я никогда не видела такого цветущего здоровья, как у Генриха.
— Генрих, Маргарита и Мария... они все отличаются добрым здоровьем, не так ли? Жизнь научила меня не надеяться на слишком многое. Но я пришла говорить не о себе, а о вас.
— Обо мне!
— Да, о вас. Я догадывалась, что вы чувствуете. Вы живете здесь, можно сказать, почти пленницей, в чужой стране, пока строятся планы на ваше будущее. Я понимаю, ибо у меня самой была нелегкая жизнь. Было столько борьбы. Я помню, как матушка увела меня в Вестминстерское убежище. Мои маленькие братья были тогда с нами. Вы слышали, что мы их потеряли... убиты, смею поклясться. Видите ли, я пришла сказать, что сочувствую вам, потому что сама страдала.
— Я никогда не забуду, как вы добры.
— Помните: страдание не длится вечно. Однажды вы покинете эту темницу. Вы снова будете счастливы. Не отчаивайтесь. Вот что я пришла сказать вам.
— И вы проделали путь по такому холоду, чтобы сказать мне это?
— Быть может, это моя последняя возможность.
— Надеюсь, я смогу навестить вас, когда дитя родится.
Королева слабо улыбнулась, и вид у нее был немного печальный.
— Не смотрите так! — вскричала Катарина в нежданной панике. Она думала о своей сестре Изабелле, которая вернулась в Испанию, чтобы родить ребенка, маленького Мигеля, умершего, не дожив и до двух лет. У Изабеллы было некое предчувствие смерти.
Она ожидала упрека от королевы за свою вспышку, но Елизавета Йоркская, знавшая, что случилось с юной Изабеллой, прекрасно поняла ход ее мыслей.
Она встала и поцеловала Катарину в лоб. Этот поцелуй был словно последнее прощание.
***
Настало сретение, и холодные февральские ветры бились о стены дворца в лондонском Тауэре, хотя королева их не замечала.
Она лежала в постели, терзаемая болью, говоря себе: «Скоро все кончится. И после этого, если я выживу, родов больше не будет. Если бы это был сын... о, если бы только это был сын!»
Затем она ненадолго задумалась, сколько королев лежало в этих королевских покоях, и помолилась: «Пусть это будет сын».
«Это должен быть сын, — твердила она себе, — ибо это в последний раз».
Она пыталась отогнать предчувствие, не покидавшее ее с тех пор, как она узнала, что ждет еще одного ребенка. Если бы ее роды могли состояться где угодно, только не в этом лондонском Тауэре, она чувствовала бы себя счастливее. Она ненавидела это место. Иногда, оставаясь одна по ночам, она воображала, что слышит голоса братьев, зовущих ее. Тогда она гадала, не зовут ли они ее из какой-то близкой могилы.
Это был признак ее слабости. Эдуард и Ричард мертвы. В этом она была уверена. То, как они умерли, теперь вряд ли имело для них значение. Вернулись бы они на эту беспокойную землю, даже если бы могли? Зачем? Обличить дядю как убийцу? Сразиться с мужем сестры за корону?
— Эдуард! Ричард! — прошептала она. — Правда ли, что где-то в серых стенах этих башен погребены ваши маленькие тела?
Ребенок приходил в мир. Матери не следует думать о других детях — даже если это ее собственные братья, — которых выгнали из него раньше срока.
«Думай о приятном», — приказала она себе: о прогулке на лодке по реке с фрейлинами, с добрым Льюисом Уолтером, ее баржевиком, и его веселыми гребцами; о рождественских празднествах в Ричмонде. Менестрели и чтецы были занимательнее обычного. Она улыбнулась, вспомнив своего главного менестреля, которого всегда звали маркиз Лоридон. Какой гений! Какая способность доставлять удовольствие! И другие — Жанин Маркурс и Ричард Деноус — обладали талантом почти под стать Лоридону. Ее шут, Патч, был в отличной форме в прошлое Рождество; она беззаботно смеялась над его выходками с Гусем, шутом юного Генриха.
Как доволен был Генрих, что Гусь так блистал. Мальчику льстило, что его шут так же забавен, как шуты короля и королевы.
«Генрих всегда должен быть на первом плане, — размышляла она. — Ну что ж, это качество, которого ищут в короле».
Был еще приятный танец испанской девушки из Дарем-хауса. Елизавета наградила ее четырьмя шиллингами и четырьмя пенсами за выступление. Девушка была искренне благодарна. Бедное дитя, в Дарем-хаусе мало роскоши.
Лицо королевы исказилось от тревоги. «Где все это кончится?» — спросила она себя. Она думала о сыне Генрихе, о его глазах, сияющих гордостью оттого, что его шут Гусь может соперничать с шутами родителей. Она думала об одинокой инфанте в Дарем-хаусе.
«Участь принцев часто печальна», — думала она; а затем времени для размышлений не осталось.
Ребенок вот-вот должен был родиться, и для королевы не осталось ничего, кроме сиюминутной муки.
***
