Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— А как с авиацией? — спросил Гусятников. — И у наших, и у противника?
— К сожалению, тут неважно, — вздохнул Касьянов, — у Боливии больше денег, поэтому она закупила от четырёх до шести десятков самолётов Виккерса [37]. Точнее мы пока не знаем. У нас авиации втрое-вчетверо меньше, и машины более старые. Вот что радует — так это паритет по артиллерии. У них, правда, средства связи, наблюдения и корректировки самые современные, а нам, боюсь, придётся для координации действий отправлять посыльных, как во времена генерала Скобелева и Шипкинского сидения [38].
— Да-а-а, — озадаченно протянул Гусятников, — не думал, что всё так плохо.
Касьянов хитро посмотрел на него:
— Никак, Виктор Андреевич, испугались? Сдрейфили, так сказать?
— Да бог с вами, — не обиделся на него Гусятников, — я решение принял и от него не отступлюсь.
— А ты, Алёша? — взглянул на юношу Касьянов.
Тот покраснел от гнева:
— Да как вы могли подумать! — и захлебнулся, не находя слов, чтобы выразить возмущение.
— Ну всё, всё! — захохотал Касьянов. — Вижу, что вы не робкого десятка.
— Хотелось бы заранее знать, каково соотношение сил, — вставил Гусятников, — чтобы потом неприятная информация не стала шоком.
— В целом я вам положение обрисовал, — ответил Касьянов, — добавлю, что лучшие финансовые условия, в которых находится Боливия, могут сыграть с ней злую шутку.
— Как это? — не понял Алёша.
— Дело в том, что Парагвай, не имея возможности закупить столько же пушек, что и Боливия, по совету генерала Беляева решил сделать ставку на миномёты. И возможно, это решение окажет парагвайцам хорошую услугу.
— Поясните, а то я совсем ничего не понимаю, — произнёс Гусятников.
— Тут, Виктор Андреевич, тонкий расчёт. Беляев прекрасно знает театр военных действий и здраво рассудил, что в условиях крайне засушливой местности орудия на конной тяге транспортировать будет довольно затруднительно. Лошадь — скотина капризная, ей, видите ли, пить подавай. Нет воды — вот тебе и лошадиная забастовка. К тому же бездорожье. Думаю, что с мобильностью у боливийской артиллерии, которая сплошь на конной тяге, будут бо-о-о-ольшие проблемы. А парагвайские миномёты прекрасно переносятся силами расчёта на солдатских спинах. А уж находить в пустыне воду или обходиться соком растений парагвайцы умеют прекрасно.
— Надо же, — выдохнул Алёша, не подозревавший до этого момента, какие нюансы должен держать в уме полководец при планировании военной кампании.
— Впрочем, обычные орудия у нас тоже имеются. Незадолго до войны французы обучали местных артиллеристов и потом продали прекрасные пушки Шнейдера калибров семьдесят пять и сто пять миллиметров. Ещё с мировой войны, но техника надёжная, проверенная. И миномёты Стокса-Брандта — тоже французские. Совсем новые, последней модификации. Два года всего. Восемьдесят один миллиметр.
Касьянов, совсем разомлевший от выпитого после каньи вина, снова посмотрел на колонистов лукаво:
— Но самого главного я вам ведь и не сказал.
— Чего вы не сказали? — произнёс Алёша, а Гусятников посмотрел на Касьянова вопросительно.
— В армии Боливии служат сотни полторы кайзеровских офицеров [39], и даже главнокомандующий их армией — Ганс Кундт. Матёрый волчара, против нас в Галиции воевал. Организовал перевооружение боливийской армии. И не живётся же старичку [40] спокойно! Неужели ж мы, русские, не побьём пруссаков?
Хмельной Касьянов повернулся к окну и дурашливо показал в темноту язык:
— Немец-перец-колбаса, кислая капуста!
Тут же, спохватившись, он смутился и рассмеялся:
— Простите, ради бога, моё скоморошество! Многие русские рассматривают нынешнее противостояние с немцами как продолжение мировой войны. И горят желанием доказать чёртовым пруссакам, что славяне воюют лучше их.
— У нас в колонии есть немцы, — сказал Гусятников, — и я ещё с мировой войны лично знаком с несколькими прекрасными русскими офицерами, носящими немецкие фамилии.
— Ну, простите, — примирительно произнёс Касьянов, — я знаю, что многие лифляндские немцы честно и храбро воевали за Российскую империю. У меня приятель был — Володя Флейшер. Православный. Говорил, что русский — это не национальность, а состояние души. Ещё говорил: "Хочешь быть русским — будь им". Жаль, погиб во время Брусиловского прорыва [41].
Он выдохнул и замолчал. Молчали и колонисты. Тема войны интересовала и Гусятникова, и Алёшу, и говорить о ней можно было хоть до утра. Но прошло уже полночи, а назавтра предстоял обратный путь до "Надежды" — по адской жаре в местности, где колодцы редки, и совершенно нет возможности укрыться под раскидистой кроной дерева. Гусятников зевнул, прикрыв рот ладошкой.
— Спать пора, пожалуй, — сказал он. — За полночь уже, а завтра ещё проволоку грузить да везти по такому пеклу.
— Да, господа, — согласился Касьянов. — Вы, если не управитесь за день, можете рассчитывать на меня. Места в гостинице хватит. Я всё равно только послезавтра уезжаю.
— Благодарю, Борис Павлович, — ответил Гусятников, — но нам задерживаться не стоит. Работы невпроворот.
На том и разошлись по своим номерам. Наутро Гусятников и Алёша, встав пораньше, быстро нашли магазин, торгующий в числе прочих товаров проволокой, благодаря парагвайским законам сильно востребованной у здешних фермеров, и, загрузив несколько мотков катанки сечением три миллиметра, отчего рессоры повозки основательно прогнулись, заехали в гостиницу попрощаться с Касьяновым. К сожалению, капитана они там не застали: тот вскоре после того, как колонисты отправились на поиски проволоки, уехал на военную базу и пока не вернулся.
— Жаль, — сказал Гусятников. — Но ждать мы не можем. Ну, да Бог даст — ещё встретимся.
В магазинчике при гостинице Гусятников обнаружил в числе прочих европейских товаров сигареты "Gitanes". Поморщился, увидев цену, но, вспомнив о предпочтениях Керманова, купил ему в подарок несколько пачек.
Алёша взобрался на коня, капитан сел на повозку и взял вожжи. Им предстояла длинная дорога до "Надежды" и доставка груза для предприятия, в успех которого они не верили. Встретиться с Касьяновым колонистам больше не удалось. Шестнадцатого февраля 1933 года ротмистр второго драгунского полка армии Российской империи, капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов был убит в сражении за форт Сааведра. Он стал вторым из шести русских, погибших на этой войне.
Глава пятая
НА ВОЙНУ!
Окрестности Консепсьона — форт Алиуата, сентябрь — ноябрь 1933 года
Родителям о своём решении Алёша решил пока не говорить, опасаясь, что они станут волноваться и начнут отговаривать его. Гусятников согласился с юношей:
— Тут как при визите к зубному врачу: сразу — раз, и готово. И лучше — перед самым отъездом, чтобы ты потом поменьше у них перед глазами крутился. Так им спокойнее. А то скажешь сейчас — столько расстройства будет.
Керманову было теперь не до Алёши, и основам тактики сухопутного боя его учил Гусятников. Как только подворачивался случай, они подряжались на одну работу, и беседовали вдалеке от посторонних ушей.
— Наблюдать за местностью надо лёжа, — учил его Гусятников, — выбираешь участок с неровным профилем, выдвигаешься к нему скрытно, падёшь на землю или ползком добираешься и смотришь, что там у противника. Стараешься, чтобы голова твоя выглядела как естественный элемент рельефа. А вот, например, стоя выглядывать из-за дерева категорически не рекомендую, потому что при таком способе наблюдения неестественность внезапно появившегося у ствола округлого предмета — то есть твоей головы — будет врагу предельно понятна. Тогда вражеский снайпер наводит на подозрительный предмет перекрестье своего оптического прицела и нажимает спусковой крючок. И, как говорил мой наставник в кадетском училище капитан Новиков, ба-бах — и в чердаке отдушина. А это — плохо.
