Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
— Вот как? — ничуть не веря, кладу руки ей на талию и притягиваю к себе вплотную. — А как же любовь?
Она судорожно втягивает воздух, слегка покраснев, но тем не менее, ехидно шепчет:
— Прости, милый, безмозглые идиоты не в моем вкусе. И кстати, если ты еще раз полезешь в шторм или как-то иначе будешь рисковать своей жизнью, я тебя сама прибью. Ясно?
Она строго приподнимает бровь, напоминая вредную училку, а меня, наконец, начинает потихоньку отпускать из тисков беспросветности и мрака прошедших месяцев.
— Принято, — выдыхаю в ответ, растворяясь в ее карих глазах, будто сахар в горячем шоколаде.
Мы улыбаемся друг другу и барьер отчужденности начинает покрываться тонкими трещинами.
— Я скучал по тебе, — рвется откуда-то из самых глубин все то, что наболело. — Скучал так сильно, что кажется, моя жизнь разделилась на две части: первую я тебя добивался, вторую — помнил.
Она тяжело сглатывает, глаза тут же наполняются слезами, но я не хочу, чтобы снова плакала, извинялась и корила себя. Хватит этого дерьма.
Наклоняюсь и, продолжая пристально смотреть ей в глаза, целую. Нежно, трепетно, стараясь передать разрывающую меня на части любовь к ней, и прочувствовать все до миллисекунды. Ее дрожь, прерывистое дыхание, сладкий привкус чего-то фруктового, от которого ведет, будто пьяного.
Толкаюсь языком, углубляя поцелуй и скольжу ладонью по шелку в попытке зарыться в ее кудрявые волосы, но, опомнившись, спускаю руку на тонкую шею, чувствуя выступающие позвонки. У дроли по коже бегут мурашки, и меня тоже всего мурашит от ее запаха, от того, как она прижимается всей собой, будто хочет стать частью меня, и отдается мне в этом поцелуе без остатка. Однако, он не про страсть и секс, а про то всеобъемлющее, заполняющее все пустоты внутри ощущение, когда обретаешь дом, свое место, себя после долгих скитаний по грязным, серым улицам и заброшкам.
— Люблю, так сильно люблю тебя, мой мальчик, мой единственный, — шелестит дроля, задыхаясь, а у меня и вовсе горло сводит, не могу ни хрена сказать, только целовать ее, как полоумный, дорвавшийся, одержимый, каждым прикосновением вторя ее словам.
Не знаю, как оказываемся на террасе. Все теряет фокус, кроме нее, сидящей у меня на коленях и не сводящей с меня пронзительного взгляда, как и я с нее. Где-то там догорает вулкан, небо мерцает звездной полосой Млечного пути и лунной радугой, которые не всегда можно застать даже на Гавайях, но мне все равно, у меня свое чудо.
Ласкаемся, ластимся, не в силах остановиться, надышаться, насмотреться.
Покрываю поцелуями хрупкие плечи, каждую родинку и веснушку, целую тонкие запястья, не позволяя себе большего, да и не особо желая этого сейчас. Мне хорошо просто оттого, что она рядом. Скользит кончиком носа по моей коже, касается легонечко губами, вырисовывая что-то холодными пальчиками по лицу, расплываясь передо мной в абсолютной нежности и любви, словно, если хоть на миг отстранится, Помпеи падут дважды.
До самого рассвета мы не произносим ни слова, да и не нужны они, когда одно дыхание на двоих, а в глазах — сплошное «не могу без тебя».
Да, где-то там ждет жизнь с кучей нерешенных вопросов и проблем, но сейчас есть только мы и наша нечеловеческая потребность друг в друге, которую хотелось восполнить за все эти месяцы разлуки и боли.
— Я не всегда такая, — первое, что произносит дроля, свернувшись калачиком в моих объятиях и устремляя взгляд на горизонт, где сквозь ковер облаков пробиваются первые лучи, окрашивая океан в нежно-розовый цвет. — Сейчас хорошие дни, но бывают плохие. После химии я, порой, неделю не могу встать с постели. Меня ломает, тошнит, мне больно, я психую, иногда срываюсь — это не самое приятное зрелище.
— И что? — понимая, к чему она клонит, начинаю сразу же заводиться. Мысль, что все это время она справлялась в одиночку, убивает!
— Не психуй, я просто хочу сказать, что, как раньше уже не будет, и вся эта романтика, страсть, она утонет в рутине болезни и лече…
— Она так и так утонет, — отрезаю, не видя смысла дослушивать. — Но тебе пора уже знать, раз ты у нас такая взрослая, вот что…
Да, язвлю, злюсь, но мне все еще сложно принять ее решение, даже понимая, чем она руководствовалась.
— Любовь это не про страсть и не про романтику по большей своей части, а про то, что происходит между людьми, когда острота схлынула, и осталась реальность без прикрас, — вспоминаю бабушкины слова, на что дроля усмехается и, развернувшись ко мне, кивает в знак того, что аргумент принят, однако, все равно, как всегда, упрямо продолжает:
— Вот именно поэтому я прошу тебя: пообещай, если лечение затянется, и ты поймешь, что устал и больше ничего не чувствуешь ко мне, кроме жалости, ты скажешь об этом прямо. Не будешь терпеть во благо, следовать общепринятой морали, а придешь ко мне и честно поставишь точку.
— Дроля, — вздыхаю тяжело.
— Нет, Богдан, — тут же качает она головой, не давая мне слово вставить. — Ты просто пока еще не осознаешь в полной мере. Ты видишь меня сейчас вроде бы такую же, как всегда, но это обманчиво. Я лысая, у меня шрамы, я не могу набрать вес и мое либидо, оно просто на нуле.
— О, Господи…
— Не закатывай глаза. Это важно. Ты молод…
— Завязывай с этой херней! Не хочу слушать ее в тысячный раз! — обрываю грубо.
А что мне еще сделать? Не объяснять же ей, что сколько бы первоклассных сучек не стонало подо мной, ее ладонь на моей щеке — важнее.
— Пожалуйста! — продолжает дроля настаивать, сверля просительным взглядом. — Я хочу, чтобы то, что мы начнем сегодня честно и на равных, закончилось точно так же.
«Это не закончится никогда» — качаю головой, читая в ее взгляде надежду, но, понимая, что ей, да и мне нужны гарантии, вслух произношу:
— Только после того, как ты пообещаешь больше никогда ничего не скрывать и, тем более, решать что-либо за меня.
Дроля растягивает губы в понимающей улыбке и, помедлив, кивает.
— Принято.
Я тоже киваю в знак согласия, хоть и уверен, что в моем обещании нет никакого смысла.
Не оставлю, никогда я ее больше не оставлю, как бы не было тяжело.
Мы скрепляем договоренность полусонным поцелуем и, посидев еще немного, решаем пойти в спальню, поспать. Но, как только входим в дом, у дроли начинает звонить сотовый.
— Легок на помине, — демонстрируя мне дисплей с подписью «ублюдо», расплывается она в хищной ухмылке и просит. — Включи-ка диктофон, милый. И пожалуйста, что бы он там ни нес, молчи.
65. Богдан
— Ты щас прикалываешься? — пребываю в полном ахуе от прошедшего разговора, а главное — от дроли, решительно настроенной воспользоваться угрозами моего менеджера-мудозвона.
— Нет, я абсолютно серьезно. Это хорошая возможность засудить его. У меня есть запись угроз, пусть публикует видео и в тот же день получит повестку в суд, — невозмутимо пожимает Лариса плечами, словно это не ей полчаса назад обещали опубликовать интимное видео, если она не даст мне отворот-поворот.
Я пока слушал этого гондона, едва не сорвался, чтобы тут же не уволить его, а по приезде — выбить все дерьмо, а она ничего — гладила меня успокаивающе по лицу, прижимая пальчики к моим подрагивающим от бешенства губам, с которых так и рвались маты, и улыбалась хищно, чуть ли не потирая кровожадно ладони.
Честно, я ее такой впервые видел и, надо признать, мне этот боевой настрой очень нравился, он меня восхищал, заводил, однако пустить дело на самотек я не мог.
— Ты понимаешь, чем это все обернется? — взываю к ее рациональности. — После того, как я объявлю о расставании с Линдси, пресса будет гудеть и до самого боя не давать мне прохода. Само собой, ты попадешь в фокус их внимания, и тогда это видео приобретет такой масштаб, что его не увидит разве что слепой. Его будут мусолить на каждом шагу, тебя назовут шлюхой и…
— Пусть, — все с тем же абсолютнейшим спокойствием прерывает она меня, заставляя охренеть окончательно, когда решительно заявляет. — Я лучше буду счастливой, свободной шлюхой, чем позволю какому-то уроду снова диктовать свои условия и загонять в удобные ему рамки. У меня нет на это времени, Богдан. Я хочу жить и не оглядываться тем более, что это прекрасная возможность для сатисфакции. Эта сволочь понесет колоссальные финансовые и репутационные убытки. После слива никто не захочет с ним работать.
