Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина
— Не волнуйся, — цежу сквозь зубы. Быть солидарной с такой мерзостью, как это животное — невыносимо.
— Отлично. С тобой даже приятно иметь дело, — отзывается он явно довольный собой.
— Зато с тобой ни капельки.
— И я этим горжусь.
— Ну, раз больше нечем, — бросаю напоследок и, оборвав вызов, откидываюсь на кровать, смотрю на открывающийся с балкона вид на голливудские холмы, слушаю клекот птиц и стрекотание насекомых.
Мир пел весну, а я умирала… и вовсе не от болезни, а от своей запоздалой любви, от разбитых надежд, от разлома, зная, что не срастется оно никогда, не заживет. Так и буду с дырой внутри, которую ни залатать, ни заполнить, ни излечить временем, ибо его у меня попросту нет.
43. Богдан
— Сынок, ну как же так? — сокрушается бабуля слабым от отдышки голосом, возводя мою досаду вместе с разочарованием в абсолют.
Делаю затяжку и смотрю сквозь выедающий глаза, горький дым на беззаботно сверкающий Лас-Вегас, будто насмехающийся над моим грузиловом.
Из панорамного окна пентхауса башни Октавиан вид хоть и не слишком кричащий, без чрезмерного шума Стрипа, но город грехов на то и город грехов. Покой здесь только снится, куда не забурись: хоть в удаленную башню легендарного Cesare palace, хоть в дешманский хостел на окраине. Огни казино, баров и борделей все равно тут как тут: мерцают, переливаются, слепят, создавая атмосферу праздника и безрассудства. Надо признать, действует безотказно, башню рвет каждому приехавшему. Я — не исключение, разве что безумие у меня свое собственное, привезенное. И хотелось бы сказать, что без понятия, как докатился до такого пиздеца, но увы.
Однако, бабушке, только начавшей приходить в себя, вряд ли стоит знать, что ее внук — сказочный долбаеб, не справившийся с эмоциями и едва не просравший за секунду свою десятилетнюю карьеру. Поэтому нелепо вру про договорняк, прогрев перед боем и тому подобную ахинею, в которую бабуля, конечно же, ни на йоту не верит.
— Хорошо, я поняла, сынок, — резюмирует она с тяжелым вздохом, заставляя меня в очередной раз поморщиться от досады. Врать столь топорно мне еще не доводилось, но и объяснять причины не было никакого желания.
К счастью, бабуля действительно, как всегда все понимает и следующим вопросом попадает прямиком в цель.
— Как там Лариса? Она с тобой?
Прикрыв глаза, вновь затягиваюсь до фильтра. Горло сводит спазмом и горечью.
— Нет, ей… в общем, не ее это, — выдыхаю дым, подбирая удобоваримое объяснение, почему любимая женщина не приехала поддержать меня, но, видимо, голос выдает больше, чем бы мне хотелось.
Бабуля вновь тяжело вздыхает и пытается сгладить бодрым:
— Ну, и правильно, ей сейчас ни к чему волноваться лишний раз.
Хмыкаю, не скрывая иронии, зная, что причина отнюдь не в этом. Просто дроле ее комфорт важнее, и она в любом случае палец о палец не ударила бы, даже не будь беременна.
И вроде бы ничего нового — стабильный расклад, на который я сам подписался оптимистично-настроенным на взаимность дурачком, уверенный, что со временем добьюсь от дролечки полной капитуляции, дожму… Теперь даже смешно над собственной тупостью, ведь последнее время казалось, что у меня получается.
Дроля начала оттаивать, открываться, потихонечку доверять, все меньше держать оборону, и позволять нам обоим все больше и больше. Такими темпами, думалось мне, скоро созреет, чтобы признаться в своих чувствах, рассказать о нас Денису, а там и всем остальным.
Короче, губу я раскатал конкретно и с размахом. Свадьба, дети, вся феерически-сказочная фигня. Вот только из сказочного по итогу оказался лишь я сам, а из феерического — облом по всем фронтам. Обнаруженное досье, как на какого-то притулившегося аферюгу, в момент привело меня в чувство. Чувство полного ахуя.
Таким болваном я себя никогда еще не ощущал. Смотрел на свои фотки пятилетней давности и не вдуплял, как вообще так? Я же, блядь, не блажной идиот или шизоид какой-то, чтобы себе другую реальность выдумать и видеть то, чего нет! Тем не менее, факты вещь упрямая, и как бы там Лариса не млела подо мной, какой бы искренней не казалась, а держать руку на пульсе ей это не мешало.
Не забывалась она в отличие от меня, не расслаблялась и не открывалась в полной мере. Разве что только в моих упоротых мечтах. И от этого дико стремно, будто лоханули по высшему разряду.
Само собой, в моменте меня накрыло лютой яростью. Хотелось, глядя в сучьи глазки-бэмби, рычать: «Что же ты за стерва такая двуличная?! Тебе реально нормально стонать подо мной, улыбаться мне, топить за доверие и честность, а потом рыться в моем грязном белье, как последней крысе? Чем ты тогда лучше презираемого тобой дяди Сэмми? Он-то, по крайней мере, не давит из себя искренность и признает, что беспринципная тварюга, а ты… Кто ты после этого?».
Ответ я так и не нашел, а ее и вовсе не спросил. Развернулся и убрался подальше, пока мой дурной, вспыльчивый нрав еще можно было контролировать. В конце концов, я хоть и долбанат, придумавший свою собственную реальность, но еще не потерявший с ней связь, чтобы быковать на свою беременную женщину.
Позже в самолете пришли разочарование и, конечно же, стыд. Читая про свою юность в сухих, лаконичных фактах, я представлял, что дроля теперь думает, и у меня едва получалось удержать себя на месте. Кидало из стороны в сторону от желания все объяснить и в то же время понимания, что мои жалкие попытки оправдаться никому на фиг не упали. Дроле в целом, похоже, ни хрена не упало касательно меня, кроме, пожалуй, моего члена.
Такая озлобленная, самоуничижительная херня крутилась в голове перед взвешиванием, хоть я и понимал, что гоню.
Хорошие девочки потребительски к людям не относятся. Они обязательно припудривают свое лицемерие красиво-этичной пудрой, в которую верят сами и заставляют поверить других. Особенно, тех, кто очень хочет.
Я вот хотел, так сильно хотел, что, стремясь к свету, уебался об фонарь. Таким и вышел к Монтойе — напрочь выбитым из колеи разочарованием и злостью на самого себя за лютый наивняк и вату в башке.
Эта злость душила меня, рвала на части напополам с пекущим за грудиной унижением.
Оказаться уязвимым в своем простодыром, как три рубля желании связать жизнь с женщиной, что по-прежнему считает тебя не более, чем приятным, но постыдным приключением — это… невыносимо. Так блядски невыносимо, что я не смог с этим справиться. Все думал и не понимал, как вообще обманулся? На что повелся опять, когда все до смешного прозрачно и без изменений?
Ее ведь вполне устраивал наш статус-кво в отношениях, и менять его она явно не стремилась. Ни разу даже не сказала, что у нее что-то ко мне есть, помимо банального «нравишься», не говоря уже о чем-то существенном — той же беременности.
Поначалу, учитывая обстоятельства, я решил, что это нормально: я уехал к бабушке и не по телефону же ей объявлять о таком, потом ее «пока нет» на мой совсем не тонкий намек звучало тоже вполне себе удобоваримо: женщинам ведь хочется, чтобы такие моменты были красиво обставлены, а не в кровати между сексом, — теперь же — хрен знает, что думать.
Последние сутки я только и делаю, что гоняю ситуацию так и сяк под истеричные вопли дяди Сэмми, наставления имиджмейкеров и беготню стаффа. Меня мотает от одного к другому, и я ни на чем не могу остановиться, ни к чему толком прийти.
Курю только безбожно, сверлю воспаленным от бессонницы взглядом пропущенные звонки от дроли и понимаю, что не готов пока выслушивать ее версию происходящего. Меня все еще колошматит от какого-то выедающего чувства предательства, хотя уже нет-нет, да проскакивает спасательная мысль, что, возможно, именно беременность стала причиной выяснить, кто я и что.
Порыв, конечно, малость так запоздалый и методы вызывают вопросы, но в целом, понять, наверное, можно. Легче от этого не становится. Я ведь едва не проебал будущее, которое построил своим потом и кровью ради женщины, держащей меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы она просто оставалась в своей зоне комфорта. Осознавая сейчас, какую цену чуть не заплатил, чтобы тупо доказать ей, что я не тот беспринципный ублюдок, описанный в досье, что у меня есть «святое», и мое слово — не пустышка, чувствую лишь опустошение.
