Всего одна ночь (СИ) - Султан Лия
— Пойдёмте за стол. У нас сегодня куриный суп с лапшой. Опять.
— Я же говорил, что люблю этот суп? — не разрывая зрительный контакт, спрашивает мой гость.
— Говорил, — облизываю пересохшие губы, чувствуя, как сердце под его тёмными глазами бьётся чуть быстрее. — Пошлите ужинать.
Мы садимся. Тим ковыряет ложкой, видно — аппетита нет. Лоб снова горячий, взгляд тусклый, но рядом с Амиром он держится бодрее.
— Смотри, как ест папа, — говорит Амир. — Чтобы быть сильным и здоровым. Повторяй за мной.
Он неторопливо ест суп, закатывает глаза, мычит то ли от удовольствия, то ли специально, чтобы заинтриговать сына. Тим послушно тянется — ест одну ложку, вторую, третью. На четвёртой морщит нос и утыкается мне в плечо.
— Ещё две ложки, вождик. Пожа-а-алуйста, — говорю мягко.
— Ещё две... — повторяет он и съедает. Амир кивает мне незаметно — мол, молодец.
Чесночный хлеб хрустит. Я будто впервые за день чувствую вкус еды. Амир осторожен в словах — болтать о пустяках не пытается, спрашивает только нужное.
— Температура держится?
— Падает медленно, — отвечаю. — Врач приходила, назначения оставила.
— Хорошо, — тихо. — Извини, что не предупредил. Я... — замолкает, — не успел. Больше такого не будет.
Я не отвечаю. Всё же уже разрешилось.
Тим клюёт носом прямо над тарелкой. Я вытираю ему рот, поднимаю на руки, чувствуя, что он горяченький.
— Поможешь? — обращаюсь к Амиру.
— Конечно, — кивает он. — Что надо сделать?
— В холодильнике детские свечи, в синей упаковке. Достань одну и принеси в детскую, пожалуйста.
Он кивает, а мы с сыном уходим в туалет. Затем уже в детской я меняю футболку на пижаму, Амир вскрывает упаковку и передаёт мне. Я уговариваю плачущего Тимура не дёргаться и прямо на глазах офигевшего от картины отца ставлю ему свечку.
Вождик плачет навзрыд и тянется к Амиру, как к защитнику от плохого полицейского, то есть от меня. Папа держит его на руках и укачивает, а вождик еле слышно спрашивает:
— Папа... а ты ещё придёшь?
— Приду, — отвечает он уверенно. — Обязательно.
— А может... останешься? — Тим уже успокоился и сладко зевает, положив голову на его плечо.
Мы с Амиром переглядываемся. Малыш снова говорит об этом, как в доме Стаса и Ани. Так хочет, чтобы папа был рядом. Но есть много «но».
— Не смогу сегодня, балам, — мягко говорит Амир. — Но завтра приду тебя навестить. Обещаю.
Впервые он назвал нашего сына так — балам, что значит «малыш мой». В душе защекотало что-то потаённое от накатившей нежности. Нет, не могу я его ненавидеть... потому что, кажется, влюбляюсь.
Да, Лена, ты приехала. Влюбилась в женатого. Будто и без того было мало проблем.
— Обещаешь? — уточняет Тим сонно.
— Обещаю, — он наклоняется, касается губами макушки. — Спи.
Тим засыпает быстро. После этого Амир кладёт его на кровать, а я укрываю одеялом. Слабый свет ночника освещает нас троих. Я сижу на кровати, Амир опускается на корточки рядом. Он любуется сыном, а потом переводит взгляд на меня и тихо шепчет:
— Поговори со мной, пожалуйста.
Мы выходим из детской. Я закрываю дверь осторожно, чтобы не скрипнула. В коридоре полумрак, пахнет теплом, супом и теми самыми розами, что стоят в вазе.
Амир останавливается у стены, скрещивает руки на груди. Я — напротив. Между нами всего несколько шагов, но кажется, будто целая пропасть.
На мой вопрос, что случилось, он рассказывает о Майре — как она сорвалась, как пришлось вызывать врачей, как теперь она под наблюдением. Оказалось, у неё рецидив. Я слушаю молча, не перебивая.
— Извини, — говорю тихо. — Я понимаю, что она больна. Правда, понимаю. Но я не могу её пожалеть. Она очень напугала нашего сына.
Фраза слетает прежде, чем я успеваю осознать: нашего сына. Мы оба замираем.
Амир смотрит на меня — взгляд мягкий, тёплый.
— Я понимаю тебя полностью, — отвечает он спокойно. — Но теперь всё будет иначе. Она больше не появится.
— В смысле — не появится? — хмурю брови.
— Я смогу спокойно звершить развод, — говорит он. — Теперь у меня есть основания и документы.
— Развестись? — я удивлённо поднимаю бровь. — Но у неё же психическое заболевание. Разве это не усложнит процесс?
Он чуть качает головой.
— Я уже консультировался с юристом. Её диагноз не повлияет. Это не уголовное дело и не опека. Через месяц всё закончится.
— Понятно, — выдыхаю. Голос звучит ровно, но внутри странное чувство — будто он без спроса сжал сердце в ладони.
Между нами снова тишина. Амир не отводит взгляда. Он долгий, пристальный, многозначительный — и воздух между нами становится плотным. Щёки начинают гореть, я машинально отвожу глаза.
— Ты… что-то ещё хочешь спросить? — стараюсь говорить ровно, не выдавая волнения.
Он кивает. Медленно, будто взвешивает каждое слово и движение. И вдруг подходит ближе. Пятиться некуда — за спиной бетонная стена. Приехали.
Амир останавливается передо мной. Его рука поднимается, кончики пальцев едва касаются моего запястья. От этого лёгкого прикосновения по телу пробегает ток — короткий, острый, будто прямо в сердце.
Я поднимаю взгляд. Между нами всего несколько сантиметров.
— Что? — шепчу.
Он смотрит прямо в глаза.
— Дождешься меня?
— Странный вопрос, —нервно сглатываю.
— Я знаю, сейчас ты меня ненавидишь из-за того, что случилось. И имеешь на это право. Я не предотвратил. Из-за меня вы всё это пережили. И мне жаль.
Я молчу, ощущая, как внутри сжимается моя раненная душа. Эта его сдержанность, виноватая мягкость — опаснее любых оправданий.
— Амир… — начинаю, но он не даёт договорить.
— Я не ищу оправданий, — продолжает он тихо. — Просто хочу, чтобы ты знала: я не уйду. Не исчезну. Не оставлю вас.
— Ты не понимаешь, — шепчу. — После всего я не могу так просто...— слова застревают на полпути.
— Я и не тороплю, — говорит он. — Просто дай мне возможность доказать. И дождись.
Он всё ещё держит меня за запястье. Не крепко, но этого достаточно, чтобы я чувствовала лёгкое покалывание от соприкосновения.
В моём узком коридоре смешалось слишком много признаний, чувств, эмоций: от злости, которая уходит, до прощения, смирения и неожиданного желания попросить его остаться. Потому что страшно. Но, разумеется, я этого не сделаю. Я, может, и сошла с ума, но не настолько.
Он шагает вперёд. Между нами остаётся крошечное расстояние, как когда-то в гостиничном лифте, когда я призналась ему в том, что впервые собираюсь переспать с незнакомцем. Безумная! Какая же я тогда была безбашенная, что пошла на такое. И как странно сейчас снова чувствовать это притяжение — сквозь годы и всё пережитое.
Амир смотрит на меня тёмными, усталыми глазами, и с моих губ срывается почти беззвучное:
— Амир… не надо.
Но голос предательски мягкий. Неуверенный. Не отталкивающий.
Он замирает, словно прислушивается к моему тону, а потом чуть наклоняет голову.
— Прости меня, — его ладонь касается шеи, уходит назад, обхватывает, большой палец поглаживает кожу.
— Амир…
— Прости, — притянув к себе, целует в щёку, и я закрываю глаза. — Прости, моя милая…
Касается виска, приятно царапает, ласкает, целует закрытое веко.
— Прощу. Дай время.
Открыв глаза, вижу его взгляд. Склоняю голову и принимаю его поцелуй, обняв за плечи. Дежавю. Очередное падение. Желание, яркой искрой разгорающееся до пламени внутри.
Амир останавливается первым, шумно дышит, утыкается лбом в мой лоб.
— Я всё равно вернусь, — шепчет он. — Завтра.
— Приходи, — разрешаю.
И, не сказав больше ни слова, он выходит.
Дверь тихо закрывается, а я стою, прислонившись к холодной стене, всё ещё чувствуя на коже его пальцы.
Глава 33. Место встречи
Я беру больничный по уходу за ребёнком, хотя обычно так не делала, даже когда только вышла на работу. Обычно выручает мама: сидит с ним, кормит, даёт лекарства. Но в этот раз Амир настоял:
