Бедная овечка (СИ) - Лабрус Елена

— Да. И она рассказала мне всё. Про письма. Про фотографии. Про Аню, которую кто-то использовал, чтобы передать сплетни.

— И ты с чего-то решил, что это я? — в её голосе был вызов. Ей было нечем крыть.

— А это не ты? — усмехнулся Завьялов.

61

Аля

Момент истины. Точка, в которой нужно выбирать: продолжать игру или снять маску.

Аля смотрела на Сашу и перебирала варианты.

Отрицать? Бесполезно. Он не поверит. У него шкатулка, рассказ Марины и, возможно, куда больше, чем она думает. Слишком много. Стена лжи, которую она строила годами, дала трещину и теперь расползалась с катастрофической скоростью. Поздно.

Заплакать? Упасть в обморок? Изобразить приступ? Это сработало бы раньше. Не сейчас. Сейчас он смотрел на неё глазами человека, который видит. Впервые — видит всё.

Аля почувствовала, как маска соскальзывает. Не потому, что она решила её снять, — просто держать её стало бессмысленно. Это как пытаться удержать стену, которая рушится: можно упираться сколько угодно, но гравитация всё равно возьмёт своё.

Она выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.

И улыбнулась.

Не своей обычной улыбкой — мягкой, тёплой, — а другой. Настоящей. Холодной и тонкой, как лезвие.

— Да, — сказала она. — Это я.

Саша

Он знал. Готовился к этому моменту.

И всё равно — словно получил кулаком в солнечное сплетение. Словно ударило под дых. Не само слово «да», а то, как его жена изменилась. Мгновенно, как по щелчку. Бледная, хрупкая Аля исчезла — на её месте сидела другая женщина. С прямой спиной, с холодными глазами и улыбкой, от которой хотелось заслониться.

Не было смысла перечислять. Но, как говорится, для протокола…

— Марина? — спросил он. — Это ты?

— Да.

— Наташа, моя однокурсница?

— Да.

— Ирка?

— Да.

— Настя? — Ответа на этот вопрос он ждал и боялся больше всего.

— Да.

Каждое «да» — как удар молотка по гвоздю. Спокойное, точное, без тени сожаления.

— Как? Через Борисовича?

Её не пришлось даже просить.

— Я увидела вас вместе на вечеринке в честь дня рождения компании. А Аркадий… я использовала его интерес ко мне.

— Но зачем? — спросил Александр. — Зачем тебе любовница для меня?!

— Чтобы ты никуда не делся, — сказала Аля просто, будто объясняла очевидное. — Ты начал отдаляться. Я чувствовала: тебе скучно, ты смотришь на других женщин. Ещё немного — и ты бы ушёл. Не к кому-то — просто ушёл. Сбежал бы от тоски, от пустоты. А я не могла этого допустить.

— И ты решила: пусть лучше изменяет, но остаётся?

— Я решила: пусть чувствует себя виноватым. Виноватый мужчина не уходит от больной жены. Это невозможно. Общество не простит. Он сам себе не простит. — Она чуть склонила голову, изучая его. — И я была права. Ты не ушёл. И даже не сознался. Ты изменял мне восемь месяцев — и молчал.

Она бросила ему это в лицо, как обвинение. И в другой день это сбило бы его с ног, заставило оправдываться, извиняться. Аля вывернула бы его вину в любую сторону, какая интересна ей.

Но не сегодня.

Саша просто смотрел на неё и не узнавал. Пять лет. Пять лет он жил с этой женщиной, спал рядом, ел её омлеты и пасту с грибами, грел её холодные руки — и не знал. Не видел. Не хотел видеть.

— Ты не настолько больна, как кажется, — сказал он.

— Нет, — усмехнулась она.

— Все твои приступы — ложь.

— Не все. Но однажды это сработало. И с тех пор работало безотказно.

— Пять лет?

— С тех пор, как мы поженились. — Она сделала паузу, словно наслаждаясь эффектом. — Болезнь — лучший поводок. Лучше денег, лучше секса, лучше детей. Больную жену нельзя бросить. Это аксиома.

Он подошёл к окну. Стоял спиной к женщине, которую пять лет называл женой, и смотрел на мокрый, серый двор. Дождь всё же пошёл. Мир за окном остался прежним.

62

— И что ты сделаешь? — спросила Аля за его спиной. Голос спокойный, почти любопытный. — Пойдёшь в полицию? В прессу? В суд? С чем? С коробкой старых вещей и рассказом бывшей? Ты — мужчина, который изменял больной жене. Я — женщина, которая молча страдала. Как ты думаешь, на чьей стороне будет общественное мнение?

Он повернулся.

— Ты думаешь, мне есть до него дело?

— Тебе важна репутация. Ты топ-менеджер, твоя карьера — это твоя жизнь. Один скандал — и всё. Никто не любит грязное бельё.

— И это говорит женщина, что явилась домой всклокоченная, пропахшая мужским одеколоном и в платье наизнанку?

Что-то мелькнуло в её глазах. Фатальное, неотвратимое, обречённое — и не исчезло.

Впервые за весь разговор она молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что он положил её на обе лопатки на этом ринге. Всё, что ей осталось, — стучать по татами и просить пощады. Он видел, как за её глазами крутятся шестерёнки, как она ищет выход, строит новую стену взамен рухнувшей.

— Саша, — сказала она наконец. Голос снова стал мягче, тише. Не прежняя маска — что-то среднее. Что-то, что могло быть настоящим. — Я сделала всё это, потому что люблю тебя. Знаю, звучит безумно. И это не оправдание. Но это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Те же слова. Те же самые, что сказала ему Настя.

Единственная правда, которая у меня есть.

Две женщины, две лжи, одна фраза.

— Нет, — отрезал он. — Это не любовь. Любовь не ломает людей. Любовь не подделывает фотографии. Любовь не симулирует болезнь. То, что ты делала, — это не любовь, Аля. Это тюрьма.

Она вздрогнула, как от удара. И он увидел в её глазах то, чего не видел никогда: боль. Не разыгранную, не симулированную — настоящую. Глубокую, тёмную, как бездна.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты никогда не поймёшь. Ты был любим всегда. Тебя всегда хотели. А я… я была никем. Пустым местом. «Дохлятиной». Когда ты протянул мне руку в том дворе — это был единственный раз, когда кто-то увидел меня. Единственный раз. За всю жизнь.

Он молчал.

— Я не могла тебя потерять, — сказала она. — Не могла. Это было бы… — Она не договорила. Сглотнула. — Это было бы как умереть.

Тишина.

Он стоял у окна, она сидела за столом, между ними — шкатулка с трофеями, пять лет лжи и целая жизнь, построенная на фундаменте из страха и одержимости.

— Мне жаль, — сказал он. — Жаль, что тебе было больно. Жаль, что тебя обижали. Но это не даёт тебе права ломать чужие жизни. Ни жизнь Марины. Ни жизнь Насти. Ни мою.

Он взял шкатулку со стола.

— Я подаю на развод, — сказал он. — И я сохраню её. Если ты попытаешься сделать хоть что-нибудь — навредить Насте, Марине, кому угодно, — всё это станет в лучшем случае достоянием психиатра, в худшем — публичным. Ты поняла?

Аля смотрела на него. Лицо — белое, неподвижное, как гипсовая маска. Глаза — сухие. Она не плакала. Она никогда не плакала.

— Аля, ты поняла? — повторил Саша.

— Да, — сказала она. — Я поняла.

Он вышел из кухни. Собрал сумку — быстро, не думая, бросая вещи как попало. Аля всё ещё сидела за столом. Не двигалась. Смотрела куда-то, видимо, вглубь себя. И Александр боялся и представить, что она там видела.

Он остановился в дверях.

— Аля. Квартира хоть и моя, я пока поживу в гостинице. У тебя есть время собрать вещи, решить вопрос с жильём и работой. И решить, что делать дальше.

Она не повернулась.

— Мне жаль, — сказал он ещё раз. И вышел.

Аля

Дверь закрылась.

Она сидела за столом в пустой кухне и смотрела на место, где стояла шкатулка. Пустое место. Прямоугольный след на скатерти.

Она медленно подняла руку. Посмотрела на свои пальцы — тонкие, бледные, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые перебирали трофеи. Писали анонимные письма. Держали его руку каждый вечер.

Пальцы дрожали.

Впервые за много лет — дрожали.

63

Развод занял три месяца.