Бедная овечка (СИ) - Лабрус Елена
Алиенора усмехнулась — коротко, сухо. И в этой усмешке было столько яда, что Аркадий инстинктивно отполз на шаг.
— Я выполнила условия, — её голос снова стал ровным, стальным. Ни следа недавней дрожи. — Вы забываете о моём муже. Навсегда.
— Да, — прошептал он. — Да, Алиенора. Всё, что скажете.
Она оделась сама. Поспешно, на автомате, не особо вникая, что делает.
Он не пытался помочь — не смел.
Она вышла из номера.
Аркадий остался сидеть на полу — блаженный, опустошённый, счастливый.
Он думал, что получил её.
И ещё не знал, что это она получила его.
Алиенора вызвала такси.
Села в машину.
Посмотрела в окно на проплывающие огни. И вдруг — впервые за много лет — улыбнулась своему отражению в тёмном стекле.
Королева свиней? Что ж, пусть. Но ведь королева.
А свинья послушна и выдрессирована.
И это — главное.
53
Не сказать, чтобы Александр начал за Алей следить.
Да и зачем? Она почти всё время была дома.
Скорее — наблюдать. Замечать мелочи, которые раньше пропускал. Как она двигается, когда думает, что он не видит. Как разговаривает по телефону — тихо, но собранным, деловым тоном. Как иногда, на долю секунды, её лицо меняется, словно с него соскальзывает маска, и под ней мелькает что-то жёсткое, острое, чужое.
Александр стал приходить домой раньше. Или позже. Непредсказуемо. Не для того, чтобы застать её врасплох — сама мысль выслеживать жену, как дичь, была ему отвратительна. Он и так знал: стоит ему открыть дверь, и перед ним будет прежняя Аля — бледная, хрупкая, в голубом халатике, с кружкой ромашкового чая. Он просто задерживался и не предупреждал. Или приезжал раньше без звонка, проявляя чуть больше эгоизма, — ему хотелось верить, здорового, оправданного эгоизма.
В остальном он вёл себя как обычно: приходил домой, улыбался, ел омлет, пил кофе из кружки с космодрома, целовал жену в лоб, говорил всё те же правильные слова. Но впервые в жизни чувствовал себя если ещё не видящим всю картину целиком, то уже прозревшим. Если ещё не дышащим полной грудью, то уже ощущающим в лёгких достаточно воздуха. Он по-прежнему был хорошим парнем, только больше не был стянут по рукам и ногам ремнями жалости и вины. Он собирал факты, общался с юристами, врачами, готовился к разводу и разговору с женой, где скажет ей правду.
Разговору, которому не помешает уже никакой приступ.
Сегодня он вернулся домой раньше, потому что был в районной поликлинике недалеко от дома.
Маргарита Львовна, лечащий врач Али, встретила его в коридоре — сухая, прямая, с неизменным пучком на затылке. Она как раз закрывала кабинет, но, увидев его, вернулась.
— Александр? Что-то с Алей?
— Нет, — он покачал головой. — Я... можно с вами поговорить? Не как с врачом. Просто…
Она посмотрела на него поверх очков, помолчала секунду и открыла дверь.
— Заходите.
В кабинете ничего не изменилось за те годы, что он приходил сюда с женой: тот же стол, тот же массивный стул для пациентов, тот же запах лекарств. Он сел на стул, она — за стол.
— Маргарита Львовна, — начал Александр, — я знаю, что у Али подтверждённый диагноз. Нарушение синтеза гемоглобина.
— Да, и его вам подтвердили все специалисты, к которым вы возили жену, — кивнула врач. То ли напоминала о бурной деятельности, что он развернул после свадьбы, и его настрое «не сдаваться», то ли обозначала, что это ни к чему не привело и поставленный диагноз никуда не делся, несмотря на все его усилия, а возможно, с лёгкой обидой, словно он сомневался в её компетентности.
— Именно так. И это не вопрос, — кивнул Завьялов. — Но...
Он замолчал. Она не торопила.
— Но есть вещи, которых я не понимаю. Например, её внезапные приступы. Рвота. Обмороки. Слабость.
— Она принимает лекарства? — приподняла тонко выщипанную бровь Маргарита Львовна.
— Насколько я знаю, да. Я регулярно пополняю запасы всего, что вы ей назначаете.
Она приподняла бровь ещё выше.
54
— Тогда никаких приступов быть не должно. Возможно, следует пересмотреть терапию, дозировки… — она осеклась, встретив его взгляд.
— Я считаю, она не пьёт лекарства. А если и пьёт, то… — обвинить жену в том, что она симулирует обмороки, вслух оказалось сложнее, чем он думал. — Вы ведёте её с детства, может, вы знаете что-то, чего не знаю я?
— Вы заметили какую-то закономерность, когда появляются эти её так называемые приступы? — и это «так называемые» тоже прозвучало очень неоднозначно: то ли указывая на неверно использованный медицинский термин, то ли ставя под вопрос их подлинность.
— Да, и не только я, — маму он, конечно, упоминать не стал, зачем эта информация врачу, но сказал как есть. — Очень чёткую закономерность: они случаются, когда ей это выгодно.
Маргарита Львовна сняла очки, протёрла их уголком халата.
— Саша, — сказала она, и от этого «Саша», а не «Александр», у него вдруг сжалось горло. — Я помню, как вы впервые пришли ко мне вместе. Как хотели Але помочь. Очень хотели.
— Я и сейчас хочу.
— Я знаю. — Она посмотрела на него с сочувствием. — Поэтому скажу то, что вам, возможно, будет трудно услышать. Анемия у Али, конечно, есть. Но причина её «приступов» не в этом. — Маргарита Львовна вздохнула. — Я знала её мать. Знала её бабушку. Я сорок лет работаю в этом районе, сорок лет наблюдала эту семью. — Она замолчала, подбирая слова. — Саша, я не имею права ставить диагнозы за других специалистов. Но я видела, как Аля росла. Её болезнь — это...
— Её способ жить? — тихо подсказал он.
Она кивнула.
— Если бы просто жить.
Повисла пауза. За стеной гудел старый принтер.
— Послушайте, — сказала она вдруг, словно приняла решение. — Есть один врач. Психиатр. Она когда-то вела мать Али. Если хотите разобраться до конца — сходите к Вере Андреевне.
Она постучала по клавиатуре, сверяясь с расписанием на ожившем экране монитора.
— Она как раз должна быть на месте. Пока вы дойдёте до соседнего корпуса, я ей позвоню.
Маргарита Львовна черкнула на клочке бумаги фамилию, номер корпуса и кабинета.
— Только... — она задержала его руку, замершую над листком. — Когда поймёте — не корите себя. Вы сделали всё, что мог сделать хороший человек. Но не всё в этом мире лечится любовью.
55
До соседнего корпуса Александр дошёл быстро. На третий этаж взлетел, шагая через ступеньку. У двери с табличкой «Звягинцева Вера Андреевна, психиатр» остановился, чтобы перевести дух.
За дверью звучал голос врача — она говорила по телефону.
Александр постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул.
— Можно?
— Да, вот и он, — ответила Вера Андреевна в трубку и махнула ему рукой, приглашая войти.
Он ожидал увидеть сухую старуху в очках на цепочке, но за столом сидела женщина лет шестидесяти с мягкими чертами лица и очень цепкими светлыми глазами.
Белоснежный халат. Бежевая мебель. Запах чая с мятой.
— Проходите, Александр, — она указала на стул с мягкими подлокотниками.
Он сел. Вера Андреевна смотрела на него спокойно, не подгоняя.
А он не знал, с чего начать. Это тоже было труднее, чем кажется.
— Вы… — он прочистил горло. — Как бы это правильно сказать… вели мать моей жены?
— Вела. Пятнадцать лет, с перерывами, — мягко кивнула она. — Но вы, как я понимаю, пришли не за этим.
— Я не знаю, зачем я пришёл, — Завьялов вздохнул. — Может, за правдой. Я пытаюсь понять, что не так с моей женой. У неё анемия, но эти приступы... Моя мать называет их синдромом Мюнхгаузена и считает Алю симулянткой. Но я так понимаю, синдром Мюнхгаузена — это когда человек врёт о болезни, чтобы получать внимание врачей. А Аля к ним не рвётся.
— Я не могу обсуждать с вами всё, но на уровне частной беседы, а не медицинских диагнозов, могу предположить, что делегированный синдром Мюнхгаузена был у её матери.
