Скрипка. Я не буду второй (СИ) - Хеппи Катя
— Сеня? — спрашиваю неуверенно, но тут же сама понимаю, что не обозналась. — Мой Сенька! Привет! Ого, ты какой! Я тебя едва узнала…
— Анна Игоревна, — все так же серьёзно продолжает друг детства. — Вы же знаете, ваш отец не любит ждать…
— Сень, прекрати так официально со мной разговаривать. Мы же с тобой все детство вместе…
— А я думал, ты уже все забыла. Исчезла на семь лет… — обиженно замечает парень.
— Сень, ты же знаешь, что я не хотела исчезать…
— Мать спрашивала о тебе ежедневно, волновалась, а ты даже не нашла время, чтобы просто позвонить…
— Сеня, не злись, — подхожу к другу, который стал просто огромной скалой, и беру за руку. — Мне запретили. Отец приказал никаким образом не отсвечивать в его жизни. И я…
— Неожиданно стала послушной дочерью?
— Я тогда вообще была не уверена, кто я… — бормочу, вспоминая прошлое. — Сень, прости. Я действительно должна была связаться с тобой и тётей Любой.
Тётя Люба — домработница в родительском загородном коттедже. Но и мама, и я воспринимали и её, и Сеню, и Сениного отца, который работал у нас водителем, как членов семьи. Если мой отец был в деловой поездке, то мы ужинали за одним столом на кухне.
Сеня старше меня на два года. И так как в загородном коттеджном посёлке не было принято гулять с соседскими детьми, то мы с Сеней развлекали друг друга. Сеня играл со мной в чаепитие, я с ним в пиратов. И до школы Арсений был единственным моим другом.
Но после того случая и переезда к бабушке мы перестали общаться. Наверно, если говорить совершенно честно, то я сама не искала встреч. Тогда мне хотелось забыться, начать новую жизнь, словно я никогда и не была Анной Беловой — дочерью посла и дипломата. Мне нравилось быть просто внучкой школьной учительницы музыки, которая любила меня и единственная не винила в случившемся.
— Заедь, Анюта, к маме. Она будет очень рада тебя видеть… — смягчается парень после паузы.
— Обязательно…
Но дом отца, как и раньше, под запретом для меня.
Короткая встреча в служебном авто — это все, чего я достойна после четырёх лет. Я знаю, что за эти годы отец очень часто был в Англии, но ни разу не заявился ко мне в лицей.
Хотя зачем? Если я умерла для него вместе с остальными…
— Привет, пап! — садясь на заднее сидение автомобиля рядом с отцом.
— Не зови меня так… — решительно отрезает отец, отводя от меня глаза, как от прокаженной.
— Простите, Игорь Александрович, — резко, потому что уже знаю, что отец меня раздавит, дай я слабину.
Нужно отвоевывать себя или меня снова закроют на несколько лет в каком нибудь забытом месте.
— Я не давал разрешения вернуться, Анна.
— Мне восемнадцать, и твоё разрешение больше не требуется. Сейчас я могу купить билет домой сама.
— Домой? — оскаливается отец. — У тебя нет дома. Или ты забыла…
— Я помню… — перебиваю, потому что не хочу вспоминать. Потому что помню, как это больно возвращаться в прошлое даже в воспоминаниях.
— Билет, кстати, куплен на мои деньги… — меняет тему отец, не желая и сам ворошить болезненное прошлое.
— Я верну… — вставляю грубо.
— Банковская карта, Анна, — протягивает руку, лишая меня единственного… Нет ни средства существования, а единственной тоненькой ниточки, которая нас связывалась все эти годы. — Ты совершеннолетняя. И больше в мои обязанности не входит обеспечивать тебя.
Не понимаю, почему мне вдруг так обидно и пусто от того, что я отдаю вещь, которой почти и не пользовалась. Может потому что понимаю, что меня совсем забудут, ведь больше не нужно пополнять карту. Не вспомнят даже раз в месяц…
Молчу, отворачиваюсь к тонированным окнам.
Мне нечего сказать, ведь мы никто друг другу…
Но в действительности мне так много хочется узнать о нем и рассказать о себе, ведь мы отец и дочь…
Но…
— Анна, ты можешь остаться в Москве. Можешь даже продолжить участвовать в проекте. Мне совершенно все равно, где ты и чем занимаешься, пока нигде не транслируется, что ты моя дочь. Но если только эта информация выйдет из тени, ты сразу исчезнешь… Не хочу, чтобы твоё возвращение, внесло хоть какие-то неприятности в мою жизнь. С меня хватило тебя и того, что ты сделала с моими родными…
— Я была ребёнком…
Не знаю, зачем снова говорю это. Зачем пытаюсь оправдаться…
Папа никогда не перестанет винить меня. Впрочем, как и я сама…
— Анна, ты ещё в Москве только потому, что это никак не задевало меня. Но твоё имя уже мелькает в средствах массовой информации, и если это коснется хоть косвенно меня, ты покинешь Москву, а, возможно, и Россию. Я приехал сейчас только для того, чтобы обозначить это тебе. Ни второго, ни третьего разговора не будет…
— И этот был не нужен, — выпаливаю я, собираясь уйти.
— Не смей показываться у матери и брата, — говорит отец на прощание, ещё более равнодушным тоном. Но за этим равнодушием скрываются настоящие чувства ко мне. Обида, злость, ненависть, презрение и сожаление, что я все ещё жива… — Ты не имеешь на это права...
— Они моя семья, — замираю, в ожидании окончательного вердикта.
— Ты преступница, которая не должна жить… Но, несмотря на это, даже поешь и улыбаешься…
Улыбка…
Ее всегда так любила мама, и ненавидел папа.
Наверно, поэтому я улыбаюсь так часто. И по-настоящему не понимаю почему…
Может назло отцу…
А может чтобы папа вспомнил, что мы все еще семья. Что когда-то я была маленькой дочуркой, которую специально щекотала мама и была счастлива от этого… А он был счастлив от того, что счастлива его любимая женщина.
Глава 18
Ann
— Анька, что с тобой происходит? Ты сама не своя… Это из-за твоего отца?
— Нет, Тоша. Я ничего другого и не ждала от этой встречи. Хотя папа даже обрадовал… Позволил мне остаться и в Москве, и в проекте…
— Какие условия? — спрашивает друг, прекрасно зная, что отец ничего не делает безвозмездно.
— Да, почти никаких. Просто быть незаметной. Впрочем, как и всегда. Ничего нового… — выдавливаю из себя равнодушие. Только по жалостному выражению парня, понимаю, что выходит плохо.
Вот почему я так не похожа на отца? Почему не могу прятать эмоции? Ведь в действительности я не хочу чувствовать то, что чувствую. А ещё больше не хочу, чтобы о моих чувствах все узнали… Но, видимо, это уже не секрет…
— Анька, тогда дело в Пантере? Из-за него ты такая странная?
Дышать стало нечем. Ведь я не могу соврать другу и сказать “да” тоже не могу. Я не понимаю сама себя. Не понимаю, как отношусь к Дану. Но знаю точно, что это что-то другое, что-то что я не чувствовала ранее…
Но меня трясет как тряпичную куклу лишь от мысли, что все что происходит внутри меня может зваться любовью.
— Я не могла… — повторяю мысленно одну фразу словно заклинание. — Я не могла так поступить сама с собой. Я не могла влюбиться в Чернова.
Ведь это обязательно будет не взаимно. А значит, больно и унизительно. Я знаю, как это тянуться к человеку, который презирает тебя. Как это злить его просто своим существованием…
— Тоша, ты же сам видишь, что он специально достает меня…
Встаю и отхожу от друга. Словно расстояние поможет мне скрыть очевидное.
— Ага. Только меня больше беспокоит то, что ты позволяешь ему это. Обычно ты кусаешься первая, а с Даном… — Тоша подходит и проницательно заглядывает в глаза. — Анька, ты чуть не позволила ему ударить себя…
Знаю, что парень говорит о скандале, связанном с фото из больницы, но в моей памяти вспыхивает совсем другая картинка…
— Тоша, я просто благодарна ему за помощь…
Уже дважды он был рядом, пока я дрожала от страха.
И Дан не просто оказался рядом…
Он целенаправленно примчался ко мне. Он успокаивал, обнимал, качал на руках… Он заставлял моё сердце не просто заводиться, а стучать с удвоенной силой…
— Белова, ты лажаешь раз за разом, — рычит Пантера после очередного моего косяка.
