Завтра в это время (ЛП) - Бейли Тесса
Роксана сделала еще шаг, рука дрожала, сжимая кол — даже притворство, что она хочет навредить мужу, вызывало у неё отвращение.
Элиас заметил дрожь в её руках, и его взгляд смягчился. Он вытащил свой собственный кол, приставив острый кончик к своему сердцу.
Дыхание покинуло легкие Роксаны, земля ушла из-под ног. — Что ты делаешь? — выдохнула она.
Но Элиас смотрел на Инессу, глаза его блестели. — Она принесла тебе конверт. Моя смерть означает, что её миссия выполнена, неважно, кто именно нанесет удар. Поклянись, что она не пострадает, когда я уйду.
Инесса не колебалась: — Клянусь.
— Я сдержал свое слово перед тобой, — он прижал кол к груди так сильно, что на рубашке остался след. — Держи свое, Инесса.
— Элиас, нет! — вскрикнула Роксана, парализующий ужас лишил её голос громкости.
Когда он перевел взгляд обратно на Роксану, в нем было столько неприкрытой любви, что она отшатнулась, теряя равновесие. — Я не заставлю тебя выбирать. Я не заставлю тебя жить с чувством вины или умножать эту боль, — сказал он шепотом, глазами пытаясь успокоить её, даже жертвуя собственной жизнью. — Всё в порядке. Всё будет хорошо.
О, Боже, свадьба. Он поторопил свадьбу именно для этого, хотя она не сомневалась — ни на секунду, — что любовь к ней также сыграла огромную роль.
«Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы всё мое досталось тебе». «Тебе нужно будет только переоформить кредитную карту на свое имя».
Из горла Роксаны вырвался низкий, жалобный звук, но Элиас лишь подбодрил её, изогнув губы в улыбке; шрам на верхней губе дернулся. — Эта жизнь может закончиться здесь. Но моя любовь к тебе продолжится в следующей. Она будет такой же сильной и завтра в это время.
При словах «завтра в это время» колени Роксаны упали в снег. Он помнил. Он помнил всё это время.
Это было словно надеть новые очки — линзы стали чистыми и ясными. Она видела всё так очевидно — но сейчас могло быть слишком поздно. Элиас притворялся, что не помнит ту ночь в Вегасе, чтобы не раскрывать предательство Инессы. И всё только потому, что она сделала мать хранительницей своего душевного равновесия. Восхваляла её как героя, мудрого лидера, благородного воина. А этот человек всё время был её безмолвным героем, скрывавшимся в тени.
Любящим её на расстоянии.
Элиас поднял кол и закрыл глаза. Время замедлилось до ползания.
С криком, вырвавшимся из самых глубин души, Роксана рванулась по снегу. С колом наготове она повернулась к Инессе, твердо решив вонзить оружие в сердце матери и остановить Элиаса от самопожертвования. Мать была ближе. Она никак не успевала к Элиасу. Не тогда, когда кол уже летел к его груди. Боль от того, что она не могла окликнуть его, была невыносимой, но ей нужна была внезапность, чтобы свалить Инессу.
Однако страх сделал Роксану неуклюжей. Она бросилась на ноги, но сапог скользнул в снегу, и она упала, её крик всё еще эхом отдавался в лесу. За долю секунды до того, как снова коснуться земли, она увидела единственный выход, сиявший перед ней, как маяк в ночном небе.
Оплатить жертву Элиаса. Это был единственный путь.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
Удар при падении на спину отозвался во всех конечностях. Роксана подняла кол так высоко, как могла — и вонзила его себе в живот.
За холодным порезом последовала невообразимая боль, пронзившая её нервную систему. Не та боль от побоев или разбитых мышц, с которой она была знакома. Это была боль, несущая смерть.
На долю секунды она задалась вопросом, не превратило ли её собственное агония небо в клубящийся красный огонь. Или не подожгло ли её отчаяние окружающие деревья. Но оглушительный рев Элиаса — доказательство того, что он жив и не пожертвовал собой — сказал Роксане, что её пара жив. И она обмякла под тяжестью облегчения, даже когда кровь запузырилась на её губах.
Его лицо появилось над ней, искаженное ужасом. — Нет. Нет! Роксана, нет! — он рвал на себе волосы, её одежду, его глаза светились так ярко, что почти ослепляли её. — Какого черта ты сделала?
Если бы она могла говорить, заполняя рот кровью, она бы пошутила, что задела артерию, но он бы вряд ли рассмеялся. Слава Богу, она сохранила чувство юмора даже перед лицом смерти, да?
— О Господи, я не могу остановить кровотечение. Я не могу! — бушевал Элиас, небо взрывалось грибовидными облаками пепла и пламени, искры дождем сыпались вокруг них, шипя в снегу. — Роксана, пожалуйста. Бог, пожалуйста. Почему ты это сделала? Почему?
Она потянулась к руке Элиаса, которой он обхватил кол в её животе, истошно крича от боли, пытаясь заставить себя вытащить его. Когда их руки соприкоснулись, он посмотрел на Роксану. Её возлюбленный бессмертный был очерчен огнем. Её глаза наполнились слезами, размывая его образ, но по мучительному звуку, который он издал, она поняла, что он правильно понял её послание. Что её любовь к нему глубока, как душа, и вечна, как время. Что всё будет хорошо. Что её любовь будет такой же сильной и завтра в это время.
«Ты знаешь, что делать», — попыталась она передать глазами.
Был хороший шанс, что «Усмирение» не сработает. Её рана была нанесена самой себе, и кровь текла из неё рекой. Слишком быстро? Слишком быстро.
Элиасу нужно было дать ей своего яда, но не было гарантии, что она проснется бессмертной. Ритуал был несовершенен, и его нужно было проводить осторожно, чтобы иметь шанс на успех. В этом не было ничего осторожного, но какой у неё был выбор? Видеть, как он умирает после тех жертв, что он уже принес ради неё, было бы больнее.
Роксана повернула голову и сплюнула полный рот крови, и боль начала отступать. Она свернулась калачиком, вцепившись в снег, прослеживая взглядом следы матери до того места, где та скрылась в бегстве, вскинув руки, чтобы защититься от разрушений, сжимая в руке красный конверт. И у Роксаны осталось достаточно гордости в умирающем теле, чтобы почувствовать удовлетворение от того, что её последние действия как человека были её собственным выбором. Не её матери. Что она действовала из любви, а не из ядовитой мести или в поисках одобрения.
Чернота просочилась по краям её зрения, и она крепко сжала руку Элиаса, лишь смутно отметив, что он вытащил кол из её живота. Вероятно, это было к лучшему. Хотя то, что она пронзила себя как человек и как вампир, дало бы ей серьезные поводы для хвастовства.
Роксана знала, что пытается похоронить свой страх, но когда жизнь буквально утекала из неё, из груди вырвался всхлип, и тревога перед неизвестностью взяла её в плен. Джинни должна была пить из вены Джонаса, чтобы завершить ритуал Усмирения, но её горло было полно собственной крови. Она никогда не сможет её проглотить.
Давай, давай. Пусть это не будет концом.
Она никогда не пожалеет о том, что помешала Элиасу покончить с собой. Не тогда, когда именно она была причиной, по которой он стал вампиром. Но она хотела прожить с ним целую жизнь. Они не были женаты даже полных суток.
Давление за спиной сигнализировало о том, что Элиас лег в снег позади неё, его руки и ноги обвили её, большое тело покачивало её. — Не смей оставлять меня, разрушительница, — я люблю тебя. Не оставляй меня так!
Его клыки вонзились в её шею.
Боли не было. Или, может быть, она была такой незначительной по сравнению с раной в животе, что тело её не зарегистрировало. Но рука Элиаса на её подбородке, его лоб, прижатый к её виску, сказали ей: он пьет, и его отчаянные звуки заставили умирающее сердце в её груди забиться вновь.
Возложив всё свое доверие и надежду на единственного человека, который этого заслуживал, она позволила себе уплыть. Туман окружил Роксану, делая её невесомой, и внезапно она оказалась босиком на снегу, глядя сверху вниз на свое окровавленное тело, покоящееся на груди Элиаса. Красное пятно разливалось, образуя вокруг них большой круг, кол, который она вонзила в живот, был отброшен на несколько ярдов, словно оскорбив Элиаса. Вокруг них деревья качались от пламени, но они с Элиасом, казалось, были в защищенной сфере энергии, словно даже его непредсказуемые способности не смели коснуться этого момента.
