Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
— Уведите её вниз, — услышала я голос брата Аранка, наверняка обращённый к Руку. Он звучал как человек, вынужденный иметь дело с пятном на своих штанах. — Закуйте её. А потом отведите своего дружка к пляжу и идите следить за нашим принцем-убийцей.
Глава 33
Я не знала, сколько времени просидела там, свернувшись вокруг ноющего тела на склоне холма, тупо глядя в беззвёздное ночное небо. Не чувствуя ничего, кроме пустых ножен у бедра, на боку, у плеча. Не видя ничего, кроме стали, тонущей в расплавленном камне.
Пропали.
Сколько раз я проверяла эти ножи?
Разве это не должно было каким-то образом помешать Беллоку уничтожить их так легко?
Я не могла сказать, прошли минуты или часы, когда Джей вихрем влетел обратно на плато утёса; я не следила за луной. Но его писклявый, пронзительный голос невозможно было не узнать в ночной тишине — больше уличный проныра, чем солдат:
— Лорд Беллок! Лорд Беллок, он исчез!
Я напряглась.
Для человека его комплекции Беллок двигался быстро. Он вскочил в одно мгновение, пламя мелькнуло в его широкой ладони.
— Что ты сказал?
— Принц. Дурлейн. — Джей согнулся на тропе, дыхание срывалось писком; должно быть, он бежал вверх по утёсу. — Мы наконец вошли. Осторожно пришлось, понимаете? Одна лошадь всё ещё там, пара сумок тоже, другая лошадь и вся еда пропали. Принца нет. Он, должно быть, удрал, пока мы тащили её на вулкан.
Удрал.
Нет.
Он бы не стал. Не стал бы.
Я уставилась на двух мужчин передо мной, не слыша ни слова из поспешного допроса Беллока; что-то чёрное, ледяное прорезало сквозь тупую боль и шок.
А стал бы?
Он вытащил меня из воды Свалы. Он вырвал меня из тёмной, мёртвой ямы предательства Ларка. Я даже не допускала мысли, что он хотя бы не попытается меня спасти, пока Беллок выбивал из меня воздух, настолько это было для меня само собой разумеющимся, что я даже не осознавала, что это всего лишь предположение… но были ли у меня причины быть в этом так отчаянно уверенной?
«Не делай вид, будто мы дружелюбны».
Чёрт.
Я была ему нужна. Это да, единственный полезный факт, на котором держалась наша сделка. Но он также ранил меня в нашем последнем разговоре, холодно и намеренно и не раз говорил, что никогда не выберет меня вместо собственных интересов. Если он услышал или увидел достаточно, чтобы понять, что его узнали как сына Варраулиса, как убийцу Полы…
О, милосердные боги.
Он должен был понимать, что с ним сделает Беллок.
И его лошади не было.
Осознание накрыло меня, как ванна с ледяной водой, что он, возможно, уже в получасе отсюда, загоняет Смадж до изнеможения, лишь бы уйти от последствий своих собственных проклятых поступков. Что птицы никогда его не догонят, пока тащат за собой пленницу. Что он может укрыться в Доме Рассвета, как делал это годами, среди тёплых постелей и изобилия еды и я больше никогда не увижу его.
Что я могу остаться одна.
Обсидиановые холмы возвышались надо мной, море тянулось в ночь впереди и я могла оказаться совершенно, безнадёжно одна.
В любую минуту я ожидала, что Беллок привяжет меня к седлу и начнёт долгий путь обратно к горе Эстиэн — без более впечатляющего трофея в виде воскресшего принца в цепях, но всё же с достойной добычей.
Маленькая ведьмовская птичка, возомнившая, что может бросить вызов королю, я уже слышала смех собравшегося двора.
Но ни одну лошадь не оседлали. Ни одну сумку не собрали. Меня оставили прикованной к склону горы, без одеяла, без воды, с онемевшими за спиной руками, пока Рук не вернулся, и все трое начали патрулировать вершину утёса с факелами и ножами в руках. Всё ещё ожидая опасности, я лишь постепенно, сквозь пелену боли и разбитого сердца, начала понимать — они думают, что Дурлейн мог инсценировать бегство? Что он может скрываться за каким-нибудь валуном поблизости, выжидая шанс спасти меня?
Я не смела надеяться.
Если надеешься — тебе сделают ещё больнее.
Это были не слова Ларка, но казались такими же правдивыми, потому что именно это я и делала, разве нет? Надеялась сбежать с горы Эстиэн. Надеялась вернуть Ларка. Надеялась, что смогу найти хоть какую-то безопасность рядом с Дурлейном, сколько бы раз он ни предупреждал меня не делать этого… и куда это меня привело? Обратно в руки Аранка, и в куда худшем положении, чем до короткого глотка свободы, потому что король Эстиэн плохо обращался со своим оружием, но со своими предателями — куда, куда хуже.
Что он со мной сделает? Запрёт в клетке и превратит в мишень для стрельбы для своих пьяных придворных? Подвесит вниз головой над своим обеденным столом? Разденет догола и отправит на ведьмовскую казнь ради собственного развлечения?
Я чувствовала свои рёбра с каждым рваным вдохом и пыталась найти утешение в боли. Пыталась напомнить себе, что скоро буду тосковать по временам, когда синяки были худшим из моих бед.
Луна поднялась. Луна снова зашла.
Дурлейна нет.
Возможно, он просто решил, что я сама себя спасу. Как заставил меня держать дверь, как отправил меня встречать гостей Хевейн в одиночку. Возможно, увидев меня сейчас, он лишь усмехнулся бы и объявил меня в конце концов неспособной — недостаточно солдатом, чтобы сражаться, недостаточно жертвой, чтобы сделать разумное и сдаться.
Но что я могла сделать?
Я была одна.
У меня больше не было ножей.
У меня больше не было ножей и только теперь, слишком, слишком поздно, я поняла, что никогда не должна была бояться потерять их незаметно, потому что это невозможно не заметить, этот призрачный вес клинков, которые я носила так долго. Я чувствовала их отсутствие, как потерянные пальцы. Как пустой, пыльный воздух нашей хижины, когда я в последний раз вернулась туда, чтобы забрать всё ценное, что могла найти: кузница потухла, и громкий смех Кьелла больше не звучал.
Дыхание — это первый шаг к борьбе, девочка.
Но дышать было больно.
И борьба тоже приносила мне только боль.
Мне не следовало сопротивляться старосте, который отправил меня на гору Эстиэн. Не следовало противостоять Аранку и предавать свои силы. Не следовало бежать из дворца.
Мне следовало просто, к чёрту, выбрать виселицу.
За эти последние недели я лишь дала себе то, что можно потерять и, милостивый ад, я теряла это сейчас.
Закат пришёл в мрачных оттенках розового, заливая обсидиановые равнины жутким, телесного цвета светом. Я то засыпала, то просыпалась, просто потому, что больше было нечего делать; по крайней мере, во сне холод, боль и тоска ощущались не так сильно.
Ближе к полудню Рук неспешно подошёл ко мне, а Джей плёлся следом. Я попыталась не вздрогнуть — у меня ведь ещё оставалась хоть какая-то гордость — но трудно было назвать иначе то быстрое и непроизвольное напряжение плеч.
Чёрт, как же мне не хватало Дурлейна.
Не так, как мне не хватало Ларка — защитного щита, за которым я больше не могла спрятаться, — а скорее так, как мне не хватало моих ножей.
Я, похоже, потеряла счёт своим когтям, пока Рук опустился передо мной на колени и начал снимать цепь с моей левой руки. Я утратила свою опасность. Будь Дурлейн рядом — со своими насмешками и холодным остроумием — я, возможно, попыталась бы напасть, вырвала бы руку, свела пальцы вместе и успела бы начертить несколько быстрых знаков эйваз. Но крупные пальцы Рука были как сталь на моих запястьях, когда он вытянул мои руки вперёд и снова связал их, а Джей продолжал настороженно кружить рядом, с ножом, отливающим зелёным, в каждой руке. Я не сопротивлялась.
Они бы только сделали больнее.
Я видела, как ты сражаешься, — сказал Дурлейн — но, возможно, я сражалась так хорошо лишь тогда, когда он был рядом и видел меня.
Рук не заговорил, пока не закончил с моими цепями, всё его внимание было сосредоточено на моих безвольных пальцах. Лишь поднявшись, он встретился со мной взглядом, ожоги на его лице выглядели ещё уродливее в этом бледном, беспощадном свете и заметил:
