Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
Было ли это комплиментом? Это даже не имело значения. Само наблюдение было ошеломляюще интимным, словно его пальцы лежали на моих запястьях, улавливая это непроизвольное вздрагивание всякий раз, когда пламя подбиралось слишком близко к моей руке, глупая маленькая слабость, или, возможно, давний шрам, и всё же несколькими словами он сумел превратить это во что-то… героическое?
Так это начинается? Потянется ли он ко мне теперь, его кончики пальцев тёплые, а шрамы холодные на моей коже, он ли…
Он не двигался.
Это осознание просочилось в мой затуманенный разум, как густой мёд. Он сидел всё так же на полу, подтянув колени, свободно обхватив их руками, удерживая мой взгляд так, будто не сказал ничего хоть сколько-нибудь необычного. Блеск в его глазах медленно сменился на веселье, на почти невинность. Это выглядело бы убедительно, если бы это было не его, это добродетельное выражение если бы оно не было написано на этих резких, пропитанных грехом чертах, которые я уже провела слишком много часов, разглядывая.
Его губы чуть изогнулись, или, может быть, это была лишь игра теней.
— Что-то случилось, Трага?
О, чёрт.
Этот ублюдок.
Я могла бы просто спросить его, я почти, почти была в этом уверена. Могла бы предложить ему продолжить. Могла бы стянуть с него этот красивый чёрный шёлк, могла бы узнать, такие ли его губы горькие, как слова, что с них сходят. Но он хотел, чтобы я спросила, и при одной этой мысли мои каблуки врезались в метафорический песок, потому что, как бы он ни искушал меня и ни провоцировал, я больше не ползу.
Он мог оценивать меня и вскрывать меня сколько угодно; это не делало меня воском в его руках.
— Ничего, — услышала я собственный голос, чуть выше обычного. — Ничего важного. А что?
Он не клюнул на наживку.
Он лишь ещё мгновение рассматривал меня, тлеющее, сводящее пальцы ног напряжение его взгляда, просачивающееся под кожу, как жар крепкого вина, а затем улыбнулся. Опасная улыбка. Без расчёта, без искусной соблазнительности; лишь порочное, почти озорное удовлетворение, и жар под моей кожей вспыхнул в настоящий костёр.
— Ты так хорошо сражаешься, — сказал он.
Чёрт возьми, ад под ним.
Я, должно быть, что-то ответила. Наверное, ответила потому что вскоре мы уже лежали каждый под своим одеялом, на безопасном расстоянии вытянутой руки друг от друга, а волны под нашей деревянной хижиной гремели своей бесконечной колыбельной, но всё, о чём я могла думать…
Ты так хорошо сражаешься.
Слава Смерти и её туманным преисподним, что мы поддерживали огонь, чтобы смягчить холод шрамов Дурлейна; иначе он мог бы почувствовать, как я горю.
— Разве тебе сейчас не следует сказать что-нибудь поэтичное? — предложила я.
Мы стояли на одном из более высоких утёсов на сегодняшнем участке побережья, ледяной ветер хлестал нам в лица, редкие капли соли взлетали вверх с тридцати футов под нами. Море было тёмным, ревущим чудовищем. Вдалеке из волн поднимались высокие базальтовые столбы, почти потусторонние в своей устойчивости перед яростью воды.
Я чувствовала себя живой.
И, больше всего на свете, безрассудной.
Дурлейн рядом со мной издал неопределённое «хм», его плащ развевался вокруг стройной фигуры, кудри хлестали по лицу.
— Я не думал, что ты большая поклонница поэзии.
— Я и не поклонница, — сказала я. — Но, возможно, готова сделать исключение, если кто-нибудь лирически сравнит мои глаза с бурлящей серостью штормового моря, или…
— Ничего подобного я делать не буду, — перебил он, и в его привычно скучающем придворном голосе прозвучала тонкая нить веселья. — Для начала, они очень зелёные.
Я ухмыльнулась.
— Попался в мою ловушку.
— Я не любитель, Трага. — Его косой взгляд был полон фиолетовых искр неодобрения, и ещё чего-то, от чего моё сердце одновременно дёрнулось в пяти направлениях. — Твои глаза были, вполне возможно, третьим, что я в тебе заметил.
Вот это уже была ловушка для меня.
Каждый клочок моей хищной интуиции это знал, и всё же устоять перед искушением было невозможно. Дверь, манящая открыться, и как я могла удержаться, если за ней могло оказаться всё, что мне нужно?
— А что было первым и вторым? — рискнула я.
— То, что ты больше боишься жизни, чем смерти. — Он на мгновение замолчал, задумчиво глядя тёмным глазом на возвышающиеся впереди базальтовые столбы. — И то, что мне следовало серьёзно поговорить с тем, кто до этого момента отвечал за твои волосы.
Мой смех вырвался, как стая вспугнутых чаек, настоящий, безрассудный смех, и, чёрт возьми, если он не прозвучал отчаянно.
— Смелые слова для человека, стоящего на краю утёса.
Взгляд, который он бросил на меня, был не совсем насмешливым или, по крайней мере, не только насмешливым. Что-то мягкое мелькнуло в темноте его глаза, и это была нелепая мысль, потому что этот человек состоял из одних лишь граней, углов и игл и всё же…
— Я бы рискнул и большим, лишь бы увидеть, как ты смеёшься, — сказал он, отворачиваясь обратно к лошадям буднично, почти спокойно. — Тебе многое нужно наверстать.
И я снова лишилась дара речи.
К четвёртому дню было трудно представить, что я когда-то думала, будто Дурлейн Аверре без клеток превратится в какого-нибудь похотливого, яростного зверя.
Вместо этого были улыбки и короткие, задумчивые замечания. Мимолётные прикосновения и затянувшиеся взгляды. Он пользовался ими с мучительной точностью ножа для свежевания, так же легко проникая под мою кожу. Кампания соблазнения настолько тонкая, настолько изощрённая, что я уже не была уверена, является ли это вообще кампанией. Не просто ли это он, остающийся собой, в тех проявлениях, которые раньше не осмеливался себе позволить.
Будто он не был способен на искренность, пока не убедился, что платить за неё придётся не только мне одной.
А может, это было просто ещё одно лицо, ещё одна беспощадная игра в его хитром, расчётливом разуме; может, ему было скучно, а я была рядом, и ему стало любопытно, насколько далеко он сможет меня подтолкнуть. Я не знала. Я не совсем понимала, чего сама пытаюсь добиться, потому что такой обжигающе горячий огонь в конце концов может только сжечь меня. Но всё же я…
Получала удовольствие?
Звучало маловероятно.
И всё же, сколько бы я ни думала об этом, сжавшись от ветра на спине Пейны, я не могла найти другого способа описать своё постоянное состояние взбудораженного возбуждения.
Мы ехали на восток, пока береговая линия не повернула на север, заезжая в небольшие рыбацкие деревни, чтобы купить еду и припасы, но ночуя в паводковых домиках, где никто не мог слишком долго изучать наши лица. Пейзаж становился всё более нереальным по мере того, как мы приближались к самой горе Гарно. Фиолетовые озёра и чёрные пляжи. Мёртвые деревья, их выбеленные корни торчали из земли, как наполовину погребённые кости. На четвёртую ночь наш домик выходил на залив, где в поразительном изобилии разрастались светящиеся водоросли, и мы часами смотрели на сияющий прибой, оттенки бирюзы и индиго бесконечно переливались по песку.
И даже тогда Дурлейн не положил мне руку на плечо.
Это произошло на пятый день, когда впереди оставалось ещё три дня пути, а приземистый, притуплённый силуэт горы Гарно уже вырисовывался из туманов на горизонте, когда я нашла бутылку.
Я едва её не пропустила. Она лежала в нескольких ярдах от влажной линии прибоя, устроившись в чёрном песке; если бы не куча плавника, заставившая меня отступить в сторону и оглядеться, я бы прошла мимо и никогда не узнала, что упустила. Но плавник был там, я обернулась, и неожиданный отблеск желтовато-зелёного на солнце оказался слишком ярким и слишком знакомым, чтобы его игнорировать.
Я резко натянула поводья Пейны, останавливая её. Позади меня Дурлейн сказал:
