Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

С моего места на полу открывался уникальный ракурс. Я могла видеть, что происходит под столами, замечать нервное переминание ног, наблюдать, какие дворяне наклоняются друг к другу, чтобы шептать комментарии, прикрываясь ладонями. Я позволила своему взгляду скользить по собравшемуся двору, каталогизируя выживших, отмечая отсутствующие лица.

Почти половину присутствующих составляли ноктаре: их темные одежды и бледные лица выдавали в них граждан Кровавого Королевства. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, некоторые — с откровенным весельем, несколько человек — с чем-то, что могло бы быть жалостью, если бы я верила, что они способны на такие эмоции.

Но среди них были разбросаны и лица, которые я узнавала — варетские дворяне, каким-то образом пережившие ночь резни. Их взгляды ускользали от моего, когда я смотрела на них прямо: стыд или страх не позволяли им встретиться глазами с дочерью своего бывшего короля.

Вон там, у центрального стола, сидела леди Элинор, когда-то сплетничавшая с Корделией. Рядом с ней лорд Талбетт, чьи политические амбиции всегда прочно удерживали его в лагере Иры. Дальше сидела графиня Весмарк, чьи дочери были самыми близкими подругами Корделии.

Все они выжили, в то время как моя семья была вырезана. Все они теперь носили цвета Ноктара; их варетские знаки отличия бросались в глаза своим отсутствием, а лица были тщательно нейтральны, пока они участвовали в этом непристойном праздновании падения их королевства.

Предатели… Я не могла решить, ненавижу я их или завидую им.

Я сузила глаза, глядя на них всех, но внезапно меня отвлек мягкий, знойный голос, обращавшийся к богу, который держал в руках мой поводок.

— Твой питомец выглядит голодным, мой король, — сказала ноктарская дворянка, сидевшая неподалеку от нас. Она была красива той красотой, что присуща ее роду: бледна, как лунный свет, с волосами цвета пряденой меди и глазами такого темно-синего цвета, что они казались почти черными. Ее платье было глубокого багрового цвета артериальной крови, скроенное так, чтобы подчеркнуть каждый изгиб ее тела. — Может быть, маленький кусочек? Мы же не хотим, чтобы она совсем исхудала.

Она наклонилась ближе к Валену; ее духи — резкие и цветочные, как запах жженых лилий — донеслись до меня. Ее накрашенные губы изогнулись в улыбке, в которой не было доброты, только расчетливый флирт, который я узнавала по придворным дамам из своего прошлого.

Рука Валена сжалась в моих волосах, используя хватку, чтобы повернуть мое лицо вверх, к своему. Его глаза изучали мои с клиническим интересом, словно оценивая, сколько именно голода горит за моим тщательно нейтральным выражением лица.

— Ее тренируют, — ответил он, обращаясь к дворянке, но продолжая удерживать мой взгляд. — Нельзя вознаграждать лакомствами необъезженного скакуна. Это только поощряет… неповиновение, — его большой палец скользнул по моей ушибленной нижней губе; прикосновение было достаточно легким, чтобы показаться наблюдателям почти нежным. Только я чувствовала легкое давление на трещину в уголке рта, преднамеренное раздражение раны, которую он там оставил.

— Кроме того, — продолжил он, отпуская мое лицо и возвращая внимание к еде, — я объезжаю ее медленно. Слишком много и слишком рано могло бы… сокрушить ее хрупкую конституцию.

Его смысл не ускользнул ни от кого из слушателей. Несколько дворян хихикнули, их взгляды заскользили по мне с новым интересом, оценивая синяки, видимые по краям платья, между грудей, с новым пониманием. Улыбка дворянки стала острее; ее взгляд скользнул по мне с отстраненным любопытством человека, изучающего необычный образец.

— Полагаю, там не так уж много осталось, чтобы сокрушать, — сказала она; в ее голосе звучала ровно та нотка сочувствия, которая делала скрытую за ней жестокость еще более острой. — Я слышала, она была уже изрядно… потасканной.

Несколько дворян открыто рассмеялись над этим, их взгляды поползли по мне, как насекомые. Я твердо смотрела в глаза Валену, отказываясь признавать их веселье за мой счет. Уголек ненависти в моей груди разгорался все жарче, подпитываемый каждым унижением.

— Внешность может быть обманчивой, Эрисет, — ответил Вален; его тон был легким, но с чем-то более темным внутри. — Принцесса оказалась на удивление… жизнестойкой. Не так ли, питомец? — его пальцы погладили меня по щеке в пародии на привязанность.

Я ничего не сказала; тишина неловко затягивалась. Пальцы Валена замерли на моей коже, в одно мгновение его прикосновение превратилось из ласки в хватку. Его ногти впились в мою челюсть, когда он силой заставил меня поднять к нему лицо.

— Я задал тебе вопрос, — сказал он тихо, опасно. — Невежливо не отвечать, когда к тебе обращается твой король.

В зале стало тише; разговоры вокруг стихли до приглушенного шепота, так как все внимание сосредоточилось на нашей перепалке. Я знала, что это часть представления, что мое унижение служит развлечением для его пира. Вален выступал перед своим новым двором, демонстрируя свой абсолютный контроль.

Я твердо выдерживала его взгляд, взвешивая свои варианты. Ответить — значило бы признать свой статус его питомца, принять участие в собственном унижении. Промолчать — значило бы навлечь на себя наказание… большее, чем то, что я уже испытала.

Мой взгляд на секунду метнулся за плечо Валена, остановившись на Кассимире, стоявшем у дальней стены. Его глаза сузились, глядя на меня, и я поняла, что он хочет, чтобы я вспомнила его слова.

Разница между послушанием и капитуляцией. Это представление. Сыграй свою роль.

— Да, — сказала я наконец; слово было едва слышным, когда мой взгляд вернулся к Валену. — Я оказалась жизнестойкой.

Хватка Валена ослабла; его большой палец почти нежно провел по следу, который ноготь оставил на моей коже.

— Громче, — приказал он. — Чтобы они тебя услышали.

Я с трудом сглотнула; ошейник сдвинулся на моем горле от этого движения.

— Да, — повторила я; мой голос отчетливо разнесся по притихшему залу. — Я оказалась жизнестойкой.

Довольный шепоток пробежал по наблюдающим дворянам; Кассимир едва заметно кивнул мне в знак одобрения. Вален отпустил мою челюсть, его пальцы вернулись к собственническому поглаживанию моих волос. Мягкость его прикосновения заставляла меня желать съежиться больше, чем его жестокость.

— Хороший питомец, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышали те, кто был ближе всего. — Возможно, ты все-таки заслуживаешь награды.

Он подцепил пальцами маленький кусочек жареного мяса со своей тарелки и поднес его к моему лицу, опустив на мой уровень. Аромат ударил меня как физическая сила — насыщенный, приправленный специями, блестящий от соков. Мой желудок сильно свело; слюна наполнила рот прежде, чем я смогла проконтролировать реакцию.

— Открой, — сказал Вален бархатно-мягким голосом.

Я смотрела на подношение, на пальцы, которые его держали. Те самые пальцы, что хлестали меня кнутом по спине, что раскрашивали мою кожу синяками в темноте подземелья. Голод в моем животе боролся с отвращением в разуме. Принять еду из его рук, как дрессированное животное… это было, пожалуй, самой полной капитуляцией, которую он когда-либо требовал.

Но мое тело, будучи предателем, ничего не знало о гордости или достоинстве. Недели полуголодного существования низвели меня до базовых инстинктов. С ненавистью к себе, жгущей грудь, я приоткрыла губы.

Вален положил кусочек мне на язык; его пальцы задержались на моих губах на мгновение дольше, чем нужно: вторжение было преднамеренным и собственническим. Вкус взорвался во рту — богатый и сложный после столь долгого времени без нормальной еды. Мои глаза грозили закрыться от непроизвольного удовольствия, но я заставила их оставаться открытыми, прикованными к лицу Валена. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как отчаянно я жаждала этой маленькой подачки.

— Жуй медленно, — проинструктировал он, словно я была ребенком, которого учат манерам за столом. — Наслаждайся.