Поглощающий (ЛП) - Торн Ава
Я вскинула подбородок, встречаясь с этими многочисленными глазами с храбростью, которой не чувствовала, опираясь вместо нее на тот огонь, который жаждал увидеть, как все сгорит дотла.
— Я пришла сюда не для того, чтобы сбежать.
— Нет? — Все восемь глаз поочередно моргнули на его преобразившемся лице. — Тогда за чем же ты пришла?
Прежде чем я успела ответить, он пошевелился. Одно мгновение он кружил вокруг меня, как кот вокруг мыши, а в следующее его человеческие руки уже схватили меня за плечи, пока паучьи придатки оплетали мое тело, отрывая от земли с такой же легкостью, с какой ребенок поднимает куклу. Эти нечеловеческие конечности были на удивление холодными для моей кожи, твердыми и гладкими, как полированный камень.
Он поднял меня вровень со своим лицом, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать что-то сладкое и разлагающееся в его дыхании — словно цветы, гниющие в летней жаре. Его жвалы широко раздвинулись, обнажив скрывающийся за ними человеческий рот, и на мгновение я увидела ряды зубов, которые не принадлежали ни человеку, ни пауку.
— Я чувствую вкус твоей боли, — прошептал он, и одна из жвал коснулась моей щеки с ужасающей нежностью. — Годы боли, впитавшиеся в самые твои кости. Такое изысканное страдание. Такое тщательно взращенное отчаяние. — Его хватка усилилась, паучьи лапы перестроились, чтобы держать меня надежнее. — Но также… нечто большее. — Он замолчал, его жвалы проверяли мою кожу, пробуя меня на вкус. Ужасно легкое ощущение от того, как они скользили по моей коже, было мучительным, но он лишь наблюдал за мной без какой-либо реакции.
— Но, возможно, я просто сожру тебя. Прошло так много времени с тех пор, как что-то настолько восхитительное забредало в мою паутину. А я так сильно голоден. — Он хотел, чтобы я умоляла, чтобы извивалась в его хватке.
Предупреждения моей матери эхом раздались в моей голове: спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне. Я так и сделаю, и я больше никогда не буду умолять.
— Сделай это, — выдохнула я, удивляясь твердости собственного голоса. — Что бы ты ни собирался сделать, делай. Я устала ждать очередного ужаса. Но пообещай мне, что уничтожишь их.
В выражении его лица что-то изменилось: мелькнуло нечто, похожее на удивление — или это было одобрение? Затем он запрокинул голову, жвалы разошлись невероятно широко, и у их основания я увидела блестящие мешочки, набухшие от яда, который ловил свет паутины, как жидкий лунный камень.
— Как пожелаешь, маленький человек.
Удар был стремительным. Его клыки пронзили мягкую плоть там, где шея переходит в плечо — две точки агонии, по сравнению с которыми аккуратная работа ножом Гая показалась бы нежными поцелуями. Но боль длилась лишь один удар сердца, прежде чем яд начал свое действие.
По моим венам пробежал огонь, но это был холодный огонь — он обжигал и замораживал одновременно. Мое зрение раскололось на призматические осколки, и каждый из них показывал иную версию реальности. В одном я видела себя такой, какой меня, должно быть, видел Ису: маленьким, сломанным существом, источающим боль, словно духи. В другом я мельком увидела нечто иное — нечто с чешуей под кожей и голодом в животе.
Яд проник глубже, и вместе с ним пришли видения, которые были не моими. Древние леса расползались по земле, как зеленый пожар. Каменные круги возвышались под звездами, носившими другие имена. Кровь проливалась на алтарях, в то время как тринадцать голосов пели на языках, которые эхом отдавались в сердцах дремучего леса. Глубоко внутри меня начало разворачиваться нечто темное и голодное. И сквозь все это ощущалось присутствие: оно наблюдало, ждало, сплетая свою месть сквозь века.
Мое тело забилось в судорогах в его хватке, мышцы свело, когда яд переписывал что-то фундаментальное в моей плоти. Я попыталась закричать, но то, что вырвалось наружу, было звуком, которого я никогда прежде не издавала — долгим, резким шипением.
Он застрекотал — возможно, это был смех.
— Такая сила для кого-то столь маленького.
Мир накренился, цвета перетекли в невозможные спектры. Я почувствовала, как мое сознание распадается на фрагменты, и последнее, что я отчетливо увидела — это его лицо надо мной, клыки, с которых все еще капал яд, и выражение ужасающего удовлетворения на нем.
— А теперь спи, маленький человек, — проворковал он, пока тьма устремлялась ко мне, чтобы забрать меня. — Не могу дождаться, когда сожру тебя.
Глава 5
Ису
Ее бледные конечности запутались в моем шелке, и она висела, словно сломанная кукла. Нити баюкали ее с нежностью, которой я не планировал — моя паутина реагировала на нее так, словно она была чем-то драгоценным, а не просто добычей.
Интересно.
Это слово непрошеным всплыло в моем сознании, пока я наблюдал за ее ровным дыханием. Прошли часы с тех пор, как я вонзил клыки в нежную плоть ее горла, накачав ее количеством яда, достаточным, чтобы свалить быка. К этому времени ее жизненная сила должна была уже течь по моему шелку, питая меня так же, как бесчисленное множество других до нее.
Вместо этого она дышала с упрямой настойчивостью.
Я играл с ней, не в силах удержаться. Прошло так много времени с тех пор, как нечто столь нежное забредало в мои владения, а голод внутри меня никогда не спал. Я намеревался сожрать ее с того самого мгновения, как почувствовал ее на краю своей паутины, но она удивила меня своей храбростью. Я и не знал, что люди все еще обладают ею в таких количествах, хотя, возможно, она была просто в большем отчаянии, чем я предполагал.
В любом случае, это интриговало.
Сколько времени прошло с тех пор, как на моем пути встречалось что-то неожиданное — десятилетия или, может, целый век? Новые люди с юга принесли свои прямые дороги и упорядоченные поселения, свои предсказуемые схемы экспансии и завоеваний. Даже их жестокость следовала шаблонам: распятия, игры на арене, систематические пытки, выполняемые с утомительной бюрократической эффективностью. Там, где когда-то воины приходили в поисках славы в одиночных поединках, теперь лишь съежившиеся от страха слуги бежали через мои владения, перенося послания между своими каменными крепостями.
Римляне иссушили тайну этой земли, словно воду из болота.
Я кружил по паутине, и каждая из моих восьми лап находила опору на якорных нитях без малейшего шороха. Мои глаза отслеживали каждую деталь ее подвешенного тела: то, как ее лунно-бледные волосы ниспадали сквозь мой шелк, пугающе сливаясь с ним по цвету. Ее разорванная одежда провисла, обнажив созвездие шрамов, которые вычерчивали карту ее мучений на коже, долженствовавшей быть безупречной.
Она была красива той красотой, которой иногда обладают сломанные вещи.
Эта мысль раздражала меня, ведь красота не имела значения. Я был воплощенным голодом, желанием, лишенным сентиментальности, и не останавливался, чтобы полюбоваться своей добычей, так же как волк не размышляет об элегантности оленя перед тем, как убить его.
И всё же…
Я вытянул один когтистый палец и провел по коже над шрамом от ожога на ее плече, стараясь не задеть паутину и не нарушить ее шаткий покой. Отметина была достаточно свежей, чтобы я мог почти почувствовать запах раскаленного металла, оставившего ее, и представить звук шипящей плоти, когда ее мучитель прижимал клеймо к коже. Какая преднамеренная искусность в этих метках: ожоги говорили о злобе, применяемой с терпением, а порезы были выстроены в узоры, предполагающие эстетический замысел наряду с жестокостью.
По крайней мере, некоторые люди сохранили воображение в своих темных стремлениях.
Мои глаза фиксировали каждую деталь, пока я менял положение для лучшего обзора: то, как вздымалась и опускалась ее грудь, легкое биение пульса на ее горле и слабый запах, приставший к ее коже — нечто дикое и зеленое, словно растоптанные травы или дым священных костров.
Этот запах… он пробуждал воспоминания, сглаженные веками. Жрицы, что когда-то бродили по этим лесам, женщины, знавшие правильные слова, которые нужно произносить, когда опускается тьма и пробуждается древнее. Они несли в себе тот же зеленый аромат, то же потустороннее свойство, делавшее их мостами между мирами.
