Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Когда я наконец открыла глаза, первое, что я увидела, была чистая сорочка, которую они мне оставили — белый лен, простой, но неповрежденный. Вид этой простой любезности посреди жестокости едва не сломил меня. Слезы горячо сдавили веки, грозя пролиться. Я до боли прикусила нижнюю губу, используя острую боль, чтобы сфокусироваться.

Я не буду плакать.

Не тогда, когда Вален мог каким-то образом наблюдать за мной, упиваясь моими страданиями так же, как он смаковал мою кровь со своих пальцев.

С мучительной медлительностью я подтянула к себе сорочку, а затем начала мучительный процесс усаживания. Каждое движение посылало новые уколы боли сквозь мои измученные мышцы. К тому времени, как мне удалось натянуть одежду через голову, на лбу выступил пот от усилий, а дыхание вырывалось короткими, резкими вздохами.

Сорочка упала мне на колени, закрывая самые страшные порезы на теле, хотя некоторые все еще виднелись на руках и голенях. Вален исцелил их ровно настолько, чтобы предотвратить инфекцию, как и обещал, но они оставались красными и воспаленными на моей бледной коже — карта его собственности, нарисованная на моей плоти.

Я откинулась на стену, проводя инвентаризацию своих травм. Помимо видимых порезов и глубокой боли в плечах и руках, запястья были стерты до крови от кандалов: кожа была содрана и сочилась прозрачной жидкостью. Во рту пересохло, губы потрескались от обезвоживания. Бульон и вода, оставленные стражниками, манили меня, но они стояли на другом конце камеры, и мысль о том, чтобы пересечь это расстояние, казалась непреодолимой.

И все же, я не умру от жажды из чистого упрямства. После нескольких успокаивающих вдохов я начала медленное путешествие по каменному полу, передвигаясь на четвереньках, когда стоять оказалось невозможным. Каждое движение было переговорами с болью, каждый дюйм вперед — маленькой победой над желанием моего тела сдаться.

Когда я наконец добралась до чашки с водой, я пила медленно, зная, что если выпью все залпом, меня только стошнит. Жидкость успокоила пересохшее горло, принеся с собой ясность, которой не было в пелене боли. Затем последовал бульон — жидкий и теперь едва теплый, но содержащий достаточно питательных веществ, чтобы успокоить грызущую пустоту в желудке.

Силы по капле возвращались в конечности — недостаточно, чтобы встать или двигаться с какой-либо грацией, но достаточно, чтобы оставаться в сознании и думать. А вместе с мыслями пришел гнев — горячий и проясняющий, выжигающий часть тумана страданий.

Я подползла к стене, отделявшей мою камеру от камеры Пленника, прислонившись спиной к холодному камню в том месте, где, как я полагала, он мог бы лучше всего меня слышать.

— Я знаю, что вы там, — сказала я; мой голос был хриплым от того, что я сдерживала крики. — Я знаю, что вы все слышали. Каждый порез, каждую каплю крови, каждый момент его… удовольствия от моей боли.

Ответа не последовало, но я почувствовала его внимание с другой стороны стены — покалывающее осознание того, что я не говорю в пустоту.

— Надеюсь, вы счастливы, — продолжила я; горечь покрывала каждое слово. — В конце концов, это ваших рук дело. Вы могли бы подарить мне смерть, когда я просила об этом, но вместо этого вы оставили меня ему — оставили меня, чтобы он мог резать меня ради своего удовольствия.

Тишина растянулась, нарушаемая лишь звуком моего собственного тяжелого дыхания. Я закрыла глаза; истощение грозило утащить меня на дно. Он не ответит. Должно быть, решил, что я не стою его времени. Что меня нужно оставить одну в этом аду, где мне компанию составит лишь воспоминание о голодных глазах Валена.

Затем, так внезапно, что я вздрогнула, сквозь стену пробился его голос — низкий и ясный, несущий в себе напряжение, которого я не ожидала бы от того, кто находил трепет в моей боли.

— Твои страдания не приносят мне радости, маленький олененок.

Этот ответ пронзил меня током, заставив глаза широко распахнуться.

— Лжец, — прошептала я, но мой голос дрожал, выдавая, как отчаянно я нуждалась в этой лжи. Даже его голос, холодный и равнодушный, казался самым близким к милосердию из того, что мне было даровано. — Вы отказались помочь, когда могли. А теперь заявляете, что моя боль вас не радует?

— Я заявляю лишь правду, — ответил он; в его голосе звучала нежность, которая лишь еще больше разозлила меня. — То, что Вхарок делает с тобой, служит его целям, а не моим.

Я рассмеялась; звук был хрупким даже для моих собственных ушей.

— Как удобно. Тем временем я истекаю кровью ради его развлечения.

— Да, — согласился он, и это простое признание было более сокрушительным, чем мог бы быть любой спор. — Так и есть. И это… — Еще одна пауза. — Вызывает сожаление.

Мой вздох был слышен в последовавшей тишине.

— Вызывает сожаление, — повторила я; недоверие окрасило мой тон. — Он вырезал узоры на моей коже, пока я висела, как кусок мяса в мясной лавке, а вы находите это вызывающим сожаление? Как великодушно с вашей стороны.

— Ты бы предпочла, чтобы я лгал? — В его голосе появились едва уловимые изменения — намек на что-то похожее на разочарование, пронизывающее его слова. — Облегчило бы это твои страдания, если бы я заявил, что меня пытают твоей болью? Если бы я колотил в эти стены в беспомощном сочувствии?

— Я бы предпочла, чтобы вы позволили мне умереть, когда я просила, — прошипела я в ответ. — Я бы предпочла, чтобы вы не давали мне ложной надежды разговорами о свободе от этой жизни, а затем оставили бы меня один на один с пытками Валена. Вы ничем не лучше его.

Его смех был резким, холодным и древним, словно его сожаление внезапно угасло.

— Не сравнивай нас, Мирей, ибо ты обнаружишь, что я бесконечно хуже. Вхарок играет в жестокость, а я ее изобрел, — сказал он, и тьма клубилась сквозь его слова. — Я не твое спасение. Я не твой герой. Не принимай мое сожаление за милосердие.

От его слов кровь застыла в жилах, и ко мне пришла запоздалая мысль, что, возможно, мне не стоило провоцировать этого странного пленника рядом со мной.

— Тебе следует кое-что понять, мой маленький олененок, — продолжил он, каждое слово было выверено и обдуманно. — Я не хороший. Я не добрый. Тот маленький, незначительный кусочек твоей души, который я забрал? Я бы забрал еще тысячу. Смотрел бы, как Вхарок почти убивает тебя тысячу раз. До тех пор, пока это означало бы снятие еще одной цепи с моего тела.

Его слова ударили меня как пощечина; это небрежное признание украло у меня дыхание эффективнее любого физического удара. Я прижала ладонь к каменной стене, словно могла каким-то образом дотянуться сквозь нее, чтобы ударить его.

— Вы бы по-прежнему отказывали мне в смерти? — прошептала я, ужас подкатывал к горлу. — После того, что он со мной сделал? После того, что он обещал сделать?

— Ради свободы? — Голос моего предвестника стал ниже, интимным в своей честности. — Да. Без колебаний.

Пустота в груди запульсировала, словно недостающий кусок души распознал правду в его словах. Мне следовало этого ожидать — какую преданность я вообразила существующей между нами?

— Не путай мой разговор с заботой, — продолжил он; его голос остыл до того древнего, равнодушного тона, который я впервые услышала во тьме. — Я говорю с тобой не из-за беспокойства о твоей судьбе, а лишь потому, что оказался прикован в непосредственной близости от твоих страданий. Ты — шум в остальном бесконечной монотонности тьмы. Не более того.

Эти слова ранили глубже порезов Валена, пронзая ту крошечную надежду, которую я так глупо лелеяла.

Какой же жалкой я была, ища связи с этим мужчиной, словно нас объединяли какие-то узы, выкованные во взаимном плену. Словно он когда-либо видел во мне что-то большее, чем минутное отвлечение от своего заточения. Я, должно быть, бредила, раз думала, что он увидит во мне нечто большее, чем нечто незначительное.

— Я понимаю. — Слова прозвучали тихо и хрупко, не в силах скрыть стоящую за ними обиду. Я отодвинулась от стены, поморщившись, когда мои измученные мышцы запротестовали. — Тогда я больше не буду утруждать вас своей компанией.