Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт
— Он бог, — сообщила я Лайсе светским тоном. — И не просто какой-то бог. Бог Крови. Вхарок. — Я неопределенно махнула рукой. — А теперь он мой муж. Навсегда, как он говорит. — Я откинула голову на стену. — Вечность с Богом Крови. Как тебе такая сказочка на ночь, Лайса?
Тень-Лайса закружилась, и я поймала себя на том, что вспоминаю ее второй день рождения. Как она кружилась в танце до головокружения, как со смехом падала мне в объятия. Я тайком давала ей лишний кусок торта, когда Ира не смотрела. Королева Ира, которая теперь была мертва. Принцесса Корделия, мертва. Мои сводные братья, все мертвы. И отец…
Тень-Лайса поблекла, сменившись более высокой, угловатой фигурой. Изольда. Моя единственная подруга.
— Ты бы видела его, Изольда, — сказала я тени. — Отец действительно кричал в конце. Великий король Эльдрин, доведенный до крика, как ребенок. — Я снова рассмеялась, но звук больше походил на рыдание. — И знаешь, что сказал Вален? Что отец сам его разыскал. Что отец привязал его к нашему миру, пытаясь обрести власть. — Я покачала головой. — Разве это не забавно?
Случайная капля воды сорвалась с потолка, приземлившись мне на лоб. Я не стала ее стирать. Она скатилась по виску, как слеза, которую я была слишком обезвожена, чтобы проронить.
— Надеюсь, ты заботишься о ней, — пробормотала я. — Надеюсь, вы обе где-то в теплом, сухом и безопасном месте.
На последнем слове мой голос сорвался. Безопасность казалась концепцией из другой жизни.
— Знаешь, что самое абсурдное? — спросила я тени, которые теперь кружились по стене в абстрактных узорах. — Я всю жизнь верила, что любовь — для слабых. Что власть — это единственное, что имеет значение. — Я закашлялась влажным, болезненным звуком. — А потом все, что я когда-либо любила, было потеряно. Лайса. Изольда. — Я ненадолго закрыла глаза. — И теперь у меня нет ничего. Ни власти, ни любви. И кем же это меня делает?
Тени не предложили ответов, лишь свое безмолвное, изменчивое присутствие.
— Никем, полагаю. У меня ничего нет, я — никто, — прошептала я во тьму, отвечая на свой собственный вопрос.
Тени продолжали свой безмолвный танец, пока свет тускнел еще больше. Скоро наступит полная ночь, и тьма поглотит даже этих призрачных компаньонов. Эта мысль сжала мою грудь внезапным, детским страхом. Раньше я никогда не боялась темноты, но здесь, в этом месте камня и забытых вещей, тьма казалась голодной. Словно она поглотит меня, пока я сплю.
— Не уходите, — прошептала я теням.
От лихорадки мысли путались, воспоминания и раздумья сливались воедино. Настало время сказки на ночь, подумала я, а может, и песни. Иногда она просила спеть ей перед сном.
Без сознательного намерения мелодия сорвалась с моих губ.
— Спи, любовь моя, под покровом сумерек, луна будет охранять твои сны.
Тени замерли, словно прислушиваясь.
— Звезды станцуют свой древний вальс, пока тьма мягко мерцает.
Горло болело от усилий, но я продолжала.
— Приклони голову на ночь, позволь сумеркам унять твою боль. Ведь когда ты проснешься в утреннем свете, мы снова встретимся во снах.
Каждая нота повисала в сыром воздухе, резонируя о каменные стены.
— И хотя мы можем казаться далекими друг от друга, вместе наши души остаются.
Я попыталась закончить песню, но слова ускользали от меня, оставляя лишь мелодию плыть во тьму, как молитву, у которой нет адресата.
Тени наблюдали — безмолвные свидетели моего распада, пока последние ноты таяли в сыром воздухе моей тюремной камеры. Я ждала эха, но тишина, бросившаяся заполнять его место, была абсолютной. Живое существо, которое давило на уши и скользило в горло. Словно сама тьма прислушивалась и теперь обдумывала услышанное.
Я затаила дыхание, внезапно осознав, что тени больше не танцуют, а стоят совершенно неподвижно, сгустившись плотнее всего в дальнем углу, куда никогда не доставал свет из решетки.
Время растянулось, как остывающее стекло, тонкое и хрупкое. Я осознала свое сердцебиение — слишком быстрое и поверхностное под ребрами. Звук моего собственного дыхания казался абсурдно громким, каждый выдох был признанием слабости перед наблюдающей тьмой.
Затем отовсюду вокруг меня возник голос — низкий и резонирующий, древний так, что от него заныли кости.
— Ты умрешь.
Два простых слова, произнесенные не как угроза, а как констатация факта, так же нейтрально, как замечание о погоде. Голос, казалось, вообще миновал уши, отражаясь прямо от черепа — физическое ощущение в той же мере, что и звук.
Я не закричала. Не отползла назад и не вжалась сильнее в стену. На мгновение я лишь смотрела, дыхание застряло на полпути к легким, зависнув во внезапном осознании того, что я не одна. Что, возможно, я никогда и не была одна.
А затем, совершенно абсурдно, я начала смеяться.
Все началось с хихиканья, резкого и неожиданного, прежде чем перерасти в смех во все горло, эхом отражающийся от стен. С каждой конвульсией боль пронзала ребра, но я не могла остановиться.
В конце концов, смех затих во вздохе, полностью опустошившем мои легкие. Я обмякла у стены, внезапно лишившись сил от эмоции, которую не смогла сразу определить. Мне потребовалось мгновение, чтобы распознать ее как облегчение — чистое и всепоглощающее.
— Это обещание? — спросила я; мой голос звучал тверже, чем имел на то право. — Или просто наблюдение?
Тени в углу, казалось, сдвинулись, уплотняясь во что-то более густое, хотя никакой четкой формы не появилось. Темнота там была просто… более темной. Темнее, чем темнота имеет право быть.
— Ни то, ни другое, — ответил голос; слоги звучали как камень, трущийся о камень. — И то, и другое.
Я кивнула, словно это был самый разумный разговор из всех, что у меня были за последние недели. Возможно, так оно и было. Стражники никогда со мной не разговаривали, а Вален не возвращался с того первого дня. Этот голос, возникший из ниоткуда, обещающий мой конец — по крайней мере, он предлагал определенность.
— Что ж, очень предусмотрительно с вашей стороны сообщить мне об этом, — сказала я, разглаживая свое грязное платье абсурдным жестом приличия. — Большинство из нас проходит через жизнь, так и не узнав, когда наступит конец. Это дар, в самом деле, — получить предварительное уведомление.
Мой взгляд скользнул по камере, зацепившись за тонкий луч лунного света, пробивающийся сквозь решетку наверху. В его бледном освещении я видела танцующие пылинки, не обращающие внимания на тьму, сгущающуюся сразу за пределами их краткого момента видимости. Как похоже на саму жизнь — краткий танец в свете перед возвращением в тени.
— Вы пришли, чтобы забрать меня сейчас, мой предвестник? — спросила я, удивляясь собственному ласковому обращению. — Или вы пришли просто заявить о себе?
Тень пульсировала, почти как сердцебиение.
— Я был здесь, — ответила она, что вообще не было ответом.
Я пошевелилась, поморщившись, когда движение послало свежую боль в ступни. — Значит, нас двое, хотя, признаюсь, я здесь против своей воли. С другой стороны, скоро меня здесь не будет, если ваше пророчество сбудется. Нет худа без добра, как говорится.
Неужели я действительно разговаривала с тенью? Возможно, это был последний дар лихорадки — компаньон в мои последние часы, даже если мой разум и создал его из бреда и тьмы. Или, возможно, я уже умерла, и это было частью того, что происходит потом, этот голос во тьме, это обещание конца концам.
— Ты не боишься смерти, — заметил голос. Это не был вопрос.
Я все равно задумалась над этим. Боялась ли я смерти? Последние недели я провела в окружении ее обещаний: в гноящихся ранах, пульсирующих с каждым ударом сердца, в лихорадке, бушующей в венах, в медленном ослаблении тела, пожирающего само себя в отсутствие нормальной еды. Нет, смерть была желанной спутницей, куда более надежной, чем любые человеческие связи.
— Я ожидала вас, — честно ответила я. — Хотя и представляла иначе.
— Как ты представляешь себе смерть? — спросил голос, и мне показалось, что я уловила нотку веселья в его древних тонах.
