Поглощающий (ЛП) - Торн Ава
Я ничего не ответила. Долгий опыт научил меня, что слова лишь дают им больше оружия, больше поводов для изобретательных наказаний. Но моё молчание, казалось, позабавило его больше, чем любой протест.
— Ума не приложу, как Цел мог подумать, что я запятнаю свою родословную такой варваркой, как ты. Тот факт, что он это сделал, доказывает: он никогда не был достоин своего титула. Позор Рима. И всё же, выкуп за невесту был слишком хорош, чтобы от него отказываться.
Если он думал, что оскорбление моего отца выведет меня из себя, то он ошибался. Ему следовало бы уже это усвоить, но его губы скривились в недовольной гримасе.
— Сегодня в тебе есть что-то другое, — задумчиво произнёс он, протянув руку и проведя пальцем по моей челюсти. — Что-то…
Ветер снаружи внезапно подул с такой силой, что загремели ставни, и все масляные лампы замерцали. В этот миг танцующих теней я могла бы поклясться, что снова почувствовала его — тот дикий, древний запах с озера. Запах земли, мха и чего-то ещё, от чего мой пульс участился в приступе узнавания, которому я не могла подобрать названия.
Рука Тиберия сильнее сжала мой подбородок.
— Неважно. У нас есть игры, в которые нужно сыграть.
— Сегодня Самайн, — прошептал Гай, и от этого звука порезы на моих руках, оставленные им, засаднили. — Варвары бритон верят, что мёртвые восстают в эту ночь.
— Глупые животные. Тащите её сюда, — скомандовал Тиберий, и руки — слишком много рук — потянулись ко мне. Пальцы Маркуса нащупали нежное место под моими рёбрами, надавливая так, что я ахнула. Гай провёл кончиком пальца по одному из своих аккуратных порезов, улыбаясь, когда я вздрогнула.
Тогда я позволила своему разуму отключиться, как давно научилась делать. Позволила ему уплыть прочь от горячих плиток и жадных рук, прочь от смеха, который следовал за каждым тихим стоном боли, что я не могла сдержать. Вместо этого я думала об озере в лунном свете, о тёмном лесе за ним, где всё было холодным, тёмным и безмолвным.
Песни поднимались во мне, чтобы прорваться сквозь боль, но сегодня одна звучала громче остальных:
Когда лунный свет позовёт над водой,
Знай, Пожиратель рядом с тобой.
В диком лесу ожидает он,
Чтоб проглотить твою плоть всю до дна.
Сделку скрепи через ругань иль стон,
Плату возьмёт, но никто не спасён.
Спрячь свою скорбь, дева нежная, в тайне,
Чтоб восьминогие тени не вкусили отчаянья.
— Пожиратель питается отчаянием, — прошептал в памяти голос матери. — Когда завеса истончается, он становится сильнее.
Но чем был Пожиратель по сравнению с этим? Чем был один древний голод по сравнению с ежедневным пиром, который эти чудовища устраивали из моих страданий?
Мужчины разговаривали вокруг меня и сквозь меня, словно меня здесь не было, обсуждая свои планы с небрежной жестокостью людей, которые забыли, что значит видеть страдания и испытывать стыд.
— …в этот раз растянуть…
— …в прошлый раз раскалённый прут отлично сработал…
— …посмотрим, сколько пройдёт, прежде чем она сломается…
Ветер снова усилился, и на этот раз я услышала в нём нечто иное — зов, глубокий и пульсирующий. Новую песню, которая звучала как разрушение — и удовлетворение.
— Она не слушает, — пожаловался один из них. — Посмотрите на её глаза. Она витает где-то в другом месте.
Чья-то рука ударила меня по щеке с такой силой, что на глаза навернулись слёзы, и меня выдернуло обратно на горячий пол, в круг похотливых лиц.
— Так-то лучше, — сказал Тиберий, запуская пальцы в мои проклятые луной волосы. — Мы хотим, чтобы ты присутствовала при этом, жена. Мы хотим, чтобы ты запомнила каждое мгновение.
Так было всегда. Они питались воспоминаниями не меньше, чем самим моментом, получая удовольствие от того, как спустя несколько дней я вздрагивала от резкого звука, как у меня дрожали руки, когда я слышала их шаги в коридорах.
Но в этот раз всё было иначе. Пока Маркус вдавливал моё лицо в мозаичную плитку, пока нож Гая выводил узоры на моей плоти, пока руки, рты и нечто похуже нарушали все мыслимые границы — что-то внутри меня начало меняться.
Боль была здесь, острая и непосредственная, как и всегда. Но под ней шевелилось что-то ещё. Голод, который не принадлежал мне. Ярость со вкусом древних лесов и забытых богов. Когда Гай резанул слишком глубоко и горячая кровь потекла по моей ноге, я поймала себя на мысли не о побеге, а о зубах. О том, каким хрупким казалось его горло. О том, как легко оно разорвётся.
Эта мысль должна была меня ужаснуть. Вместо этого она ледяной песней разлилась по моим венам.
— Она не плачет, — заметил один из незнакомцев, в голосе которого слышалось смутное разочарование. — Обычно к этому моменту они уже плачут.
Тиберий изучал меня своими холодными глазами. Я лежала скрючившись на перемазанной кровью плитке, каждый дюйм моего тела представлял собой симфонию боли, но незнакомец был прав — слёз не было. Лишь этот странный голод, становившийся всё сильнее с каждым ударом сердца.
— Возможно, мы наконец сломали её окончательно, — предположил Маркус, нанося мне последний удар ногой, который пронзил мои рёбра раскалённой добела агонией.
— Нет, — медленно произнёс Тиберий. — Нет, я так не думаю.
Он присел на корточки рядом со мной, вцепившись в мои волосы, чтобы заставить меня поднять голову. В такой близи я могла рассмотреть тонкие морщинки вокруг его глаз, могла почувствовать запах вина в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — неужели это страх? Всего лишь след, но безошибочный.
— О чём ты думаешь, жена? — прошептал он. — Что происходит за этими ведьмовскими глазами?
И тогда я улыбнулась. Я ничего не могла с собой поделать. Потому что в этот момент, со вкусом крови во рту и болью, звенящей в каждом нерве, я без тени сомнения знала, что буду делать. Я устала быть добычей. Устала вздрагивать от шагов, ожидать боли, молиться богам, которые либо не существовали, либо которым было просто плевать. Римские боги, языческие боги — какая разница? Никто не ответил на мои молитвы о пощаде, смерти или хотя бы простом сне без кошмаров.
Но, возможно, существовал другой вид молитвы. Возможно, то, что мне было нужно — вовсе не бог, а демон.
Я отчётливо услышала это — зов из леса. Приди ко мне, — шептал он. — Приди и узнай, что значит быть тем, кто пожирает.
Я закрыла глаза и позволила зову омыть меня, словно тёмная вода, заглушая звуки смеха и укусы боли.
Сожри их, — подумала я, пока тени сгущались. — Сожри меня.
Впервые за долгие месяцы, а может и годы, я дала отпор. Я провела ногтями по лицу Тиберия и наблюдала, как на их пути проступают крошечные красные капельки. Он отшатнулся, его лицо исказилось.
— Варварская сука. Теперь она вся ваша, парни.
Руки вцепились крепче, раздвигая мои ноги, в то время как началось истинное ночное развлечение. Но даже позволяя своему разуму сбежать из раскалённой комнаты с её человеческими монстрами, я крепко держалась за эту серебряную нить голода.
Я не была достаточно сильна, чтобы сразиться с ними всеми, чтобы хотя бы по-настоящему ранить их. Но был тот, кто мог это сделать, кто пожрал бы их всех.
И в ответном вое ветра я услышала нечто, что могло быть смехом — но не человеческим смехом. Нечто безумное и тягучее, говорящее о голоде, что был древнее Рима, и о мести, что была острее любого клинка, который только могли вообразить эти смертные монстры.
Тьма окутала меня, холодная и утешительная, пока я клялась себе, что, чего бы это ни стоило, я отомщу. Даже если ценой станет моя жизнь.
Глава 3
Флавия
Я проснулась в ранние утренние часы; моё лицо прилипло к плиточному полу из-за вина и засохшей крови. Этим вечером они много пили и быстро заскучали, оставив меня в состоянии диссоциации задолго до того, как зашла луна.
Маркус и остальные выдохлись рано, но Гай задержался. Новые порезы на моих руках саднили, но после того как я перестала реагировать, он утащил одну из новых рабынь к себе в комнату. Я всё ещё слышала вдалеке её тихий плач.
