Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт

Но больше всего меня ужаснули ее глаза. Глубоко запавшие в пустые глазницы, они были тусклыми, отсутствующими — глазами человека, который давным-давно отгородился от мира, который существовал лишь в самом техническом смысле этого слова. Искра неповиновения, жизни, которую я все еще несла в себе, несмотря ни на что, — она покинула ее. Погасла, как свеча, затушенная жестокими пальцами.

Те глаза, которые раньше были полны серебра, которые всегда вызывали столько недоверия, столько изоляции, теперь не излучали ничего, кроме отчаяния.

Я хотела отвести взгляд. И не могла отвести. Эта сломанная вещь, эта пустая оболочка женщины — это было мое будущее. Это то, что ждало меня, если я останусь в когтях Валена. Не смерть, не освобождение, а это медленное, бесконечное разрушение личности, пока не останется ничего, кроме пустой скорлупы, живого трупа, который дышит и кровоточит, но не живет.

Я непроизвольно сделала шаг вперед: желчь подступила к горлу. Это не могла быть я. Я умру прежде, чем позволю себе стать такой.

Словно наконец почувствовав мое присутствие, голова женщины медленно наклонилась; движение потребовало видимых усилий. Ее взгляд, поначалу расфокусированный, обрел резкость, встретившись с моим. Узнавание мелькнуло в этих мертвых глазах, за которым последовало нечто худшее — проблеск жалости.

Ее потрескавшиеся губы зашевелились. Раздался звук, едва слышный — дребезжащий шепот, который, казалось, миновал мои уши и застрял прямо в моем разуме.

— Ты, — прохрипела она; ее голос был похож на скрежет камней друг о друга. — Ты все еще целая.

Я не могла говорить. Мой язык распух во рту, бесполезный, как мертвая вещь.

— У тебя еще есть время, — ее голова безвольно свесилась вперед: усилие от речи явно истощило те крохи сил, которыми она обладала. — Не доверяй ему. Он не меняется, — она сделала вдох, который, казалось, задребезжал в ее легких. — Ты должна сбежать.

— Как? — выдавила я; слово было сдавленным вздохом.

Звук из-за пределов камеры привлек ее внимание — тяжелые шаги, приближающиеся размеренным темпом. Шаги, которые я знала. Паника вспыхнула на ее изможденном лице, и пока мы смотрели друг на друга, она, должно быть, увидела такой же взгляд, отразившийся на моем лице.

— Он идет, — прошептала она: неподдельный ужас оживил ее лицо. — Беги. Дерись. Умри. Что угодно, только не это.

Шаги становились громче. Низкий, голодный смешок эхом разнесся по коридору.

— Пожалуйста, — взмолилась она; слезы прочертили чистые дорожки на ее грязных щеках. — Не становись мной. Пообещай мне.

Тогда она полностью подняла голову, и я увидела то, что упустила раньше — тяжелый железный ошейник на ее шее, покрытый коркой старой крови.

— Обещаю, — прошептала я, потянувшись к ней.

Когда кончики моих пальцев коснулись ее щеки, она рассыпалась не в пыль или пепел, а на нити. Тысячи нитей, серебряных и багровых, скручивающихся и распутывающихся у меня на глазах, пока не осталась лишь одна серебряная прядь, которая обвилась вокруг моего запястья, как световой кандал.

Темнота хлынула обратно, и я снова падала, кувыркаясь в бесконечной пустоте. Серебряная нить натянулась, впиваясь в мою плоть, пока я не закричала…

Я вернулась в реальность с такой силой, что ударилась головой о каменную стену позади себя. Ни звука не вырвалось из моего рта, хотя я чувствовала, как крик застрял в горле, словно живое существо, царапающееся, чтобы выбраться наружу. Моя грудь тяжело вздымалась, когда я хватала ртом воздух, сердце колотилось о ребра с такой силой, что я думала, оно их сломает.

Камера вокруг меня выглядела точно так же, как и всегда: чистая солома, массивные стены, никаких испачканных кровью царапин, отмечающих бесконечные дни мучений. Но видение прилипло ко мне, как вторая кожа; воспоминание о пустых глазах этой сломленной женщины выжглось в моем разуме.

Я опустила взгляд на свое запястье, где в видении вокруг меня обвилась серебряная нить. Ничего. Только бледная кожа, омраченная слабыми синяками, которые Вален оставил во время нашей последней встречи. Но я все еще чувствовала ее — фантомную тяжесть, напоминание о том, что я видела.

Не становись мной.

Мольба женщины — моя мольба — эхом отдавалась в моем черепе, отскакивая от стен моего разума, пока мне не захотелось впиться ногтями в виски, чтобы это прекратилось. Было ли это действительно моим будущим? Годы медленной деградации, когда мой дух будут отрезать по кусочку, пока не останется ничего, кроме пустой оболочки, висящей в цепях?

Я обхватила колени руками и покачнулась вперед, пытаясь сделать себя как можно меньше. Это движение нисколько не утихомирило хаос в моем разуме. Наоборот, оно сделало видение более ярким: я все еще чувствовала запах гнили и разложения, все еще слышала звон цепей, все еще видела те мертвые глаза, которые когда-то были моими.

Я попыталась переключить внимание на что-нибудь другое, попыталась думать о чем-то, кроме только что открывшегося мне ужаса, и мой взгляд зацепился за серебристо-белую нить. Казалось, она соперничала за мое внимание: ее серебряные и белые пряди переплетались и закручивались вместе в узор, который, казалось, скорее шептал, чем кричал, мягко тянул, а не требовал.

Белый цвет смягчился: больше не резкая яркость солнечного света на снегу, а люминесценция луны сквозь облака, блеск кости, отполированной временем до гладкости. В ней была тишина, которой не хватало багрово-серебряному канату, уверенность, которая ощущалась скорее древней, чем жестокой.

И все же под этой тишиной скрывалось нечто огромное и непознаваемое, как глубины океана, видимые сквозь прозрачную воду.

Я подалась вперед на своем соломенном матрасе; мое тело двигалось прежде, чем разум решил последовать за ним. Мое дыхание все еще тяжело вздымало грудь, но нить, связывающая меня со Смертью, казалось, хотела предложить утешение. Как будто она хотела, чтобы я потянулась к ней.

Мои пальцы дернулись от необходимости сделать именно это. Возможно, она покажет мне, как сбежать, или, возможно, подтвердит мою судьбу, если я останусь в этой камере. Или, смела ли я надеяться, она покажет мне лучшее будущее, чем предлагала багрово-серебряная нить.

И, прежде чем я смогла дальше обдумать свои действия, я провела пальцем по шнуру, снова погружаясь во тьму.

Тьма, окутавшая меня, была не похожа на ту, что была раньше. Она была не жестокой, а бархатной пеленой, которая касалась моей кожи с намеренной, разумной лаской. Я чувствовала, как она дышит вокруг меня, сквозь меня, словно меня проглотило какое-то огромное существо, чье тело было самой тенью. А затем мое зрение приспособилось не к свету — его было катастрофически мало, — а к различным качествам темноты, к тонким вариациям черного, окружавшего меня.

Я стояла на коленях на полу из полированного обсидиана, настолько гладкого, что он отражал сводчатый потолок наверху, как неподвижная вода. Подняв глаза, я увидела собор, созданный не из камня, а из костей и тени. Массивные ребра изгибались вверх, сходясь к позвоночнику, тянувшемуся вдоль всего потолка; каждый позвонок был больше всего моего тела. Между этими бледными арками была соткана тень, подобно гобелену, иногда раздвигаясь, чтобы открыть проблески усыпанной звездами пустоты за ними.

Колонны возвышались по периметру: не вырезанные, а выросшие — бедренные и большеберцовые кости существ, слишком огромных, чтобы когда-либо ходить по миру смертных, сложенные и сплавленные в столпы, которые, казалось, слегка покачивались, хотя никакой ветер не тревожил тяжелый воздух. Черепа покоились у их оснований и капителей, их глазницы были наполнены фосфоресцирующим белым свечением, которое обеспечивало единственное освещение в зале.

Пространство невероятным образом простиралось во всех направлениях; его пропорции бросали вызов тому, что я знала об архитектуре. Расстояния казались текучими: дальние углы внезапно оказывались ближе, когда я на них фокусировалась, только для того, чтобы снова отдалиться, когда мое внимание ослабевало. В дальнем конце зала — или, возможно, это был центр, так как пространство здесь было таким ненадежным, — возвышался трон, который, казалось, кровоточил тенью: густые ручейки тьмы постоянно капали с его подлокотников и спинки, скапливаясь у основания.