Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Всё, что я осознавала, его глухой стон у моей шеи. Его пальцы, впивающиеся в мою поясницу, пока его собственная разрядка проходила через него дрожью.

А затем осталась только тишина.

Руки вокруг меня и тишина.

Тёплая вода обволакивала меня. Крепкая грудь поддерживала. Губы у моего виска, губы у моего лба. Совершенное, невесомое блаженство. Я была в безопасности. Я была пустой и опьянённой, плывущей в послевкусии всего, что он заставил меня почувствовать, и я не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Никогда не хотела снова открывать глаза.

— Трага, — прошептал он, и голос его был шероховат по краям.

Его губы, произносящие моё имя. Я никогда в жизни не слышала ничего прекраснее.

— Трага. — Под его рёбрами его сердцебиение постепенно замедлялось. — Моя совершенная, драгоценная колючка… Как бы сильно я ни хотел держать тебя всю ночь, я вполне обойдусь без этих наследников.

О.

Да.

Я простонала, наполовину выругавшись, приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что не направлю руны ему в пах и не сделаю его бесплодным на всю жизнь. Эйваз, манназ, отала, беркана начерченные у меня на тазу. Смерть, тело, обладание, рождение.

— Руны смерти? — пробормотал Дурлейн, когда я снова опустилась на его грудь. В его голосе слышалось лёгкое беспокойство.

— Мм. — Я потерлась носом о его плечо, вдыхая запах тёплой кожи и тёмных роз. — Старые ведьмовские приёмы. Кьелл научил меня этому, когда у меня впервые пошла кровь.

Он беззвучно усмехнулся.

— Я начинаю симпатизировать этому человеку.

Я решила не напоминать ему, что он только что расхваливал мятежного ведьмака, который вполне мог работать над тем, чтобы уничтожить тот самый трон, который он однажды поклялся занять. Вода была тёплой, я была сонной и счастливой, и, чёрт побери, если он рад, что я здесь, ему стоило бы благодарить Кьелла, стоя на своих до смешного привлекательных коленях.

Из меня вырвалось нечто, почти похожее на смешок.

Руки Дурлейна крепче сомкнулись вокруг меня.

— Трага?

— Ничего, — пробормотала я, прижимаясь к нему ближе. — Не думаю, что когда-либо раньше размышляла о привлекательных коленях.

— А, — сказал он, озадаченно.

Я решила не вдаваться в объяснения.

Мы ещё немного оставались в воде, смывая пот и семя, наши руки и губы блуждали по коже так, будто никогда не делали ничего иного. Дурлейн вынес меня наружу. Вытер насухо полотенцем. Его пламя всё ещё неутомимо горело вдоль стен пещеры, удерживая ночной холод снаружи; к тому времени, как мы укутались в общее гнездо из одеял, его тело было сплошным тлеющим теплом у моей обнажённой спины.

Он молчал, обнимая меня, почти подозрительно молчал.

Я вспомнила пустой глаз и такой же пустой голос, вспомнила, что забвение может унести разум лишь до определённого предела, и прошептала:

— Всё ещё не хочешь говорить?

Его руки напряглись вокруг меня.

Но его слова были осторожными, почти неуверенными у моей макушки, когда он пробормотал:

— Думаю, нет. Я не… я…

Он замолчал.

Я никогда не слышала, чтобы Дурлейн Аверре оставлял фразу незавершённой. Эта уязвимость была одновременно тревожной и странно трогательной.

Я ждала.

— Думаю, я вообще не умею, — наконец сказал он — тихое, неуверенное признание. — Говорить.

И это имело смысл, правда?

Потому что он был защитником, а щиты не могут позволить себе треснуть. Все эти годы — забота о сестре, о наследии матери, о невинных жертвах его отца… Он мог позволить себе быть израненным и ожесточённым, мог быть жестоким и мстительным, переполненным ненавистью к себе и миру, но он никогда, никогда не мог быть слабым.

У меня вдруг заболело сердце сжалось, почти физически.

— Ты можешь говорить со мной, — пробормотала я, находя его руки у себя на груди. — Если когда-нибудь захочешь. Я боюсь почти всего, но, думаю, я не боюсь твоей боли.

Его дыхание сбилось у моей спины.

Он не ответил. Не сказал мне унести свои дерзкие предположения куда подальше. Вместо этого его губы нашли чувствительное место за моим ухом, он мягко коснулся его поцелуем среди влажных прядей моих волос, благодарность без слов, словно даже малейшая трещина могла бы сейчас его сломать.

Я сжала его руки крепче.

Мы оба молчали.

Тишина тянулась и тянулась, пока мои веки не потяжелели, пока рождённое огнём пламя не стихло в ночи. Я уже почти провалилась в мягкие, зовущие объятия сна, когда внезапный, дрожащий вдох Дурлейна вырвал меня обратно в бодрствование, вдох человека, пришедшего к решению, или, быть может, человека, собирающего в себе мужество из самых глубоких своих глубин.

Его руки едва заметно сильнее сомкнулись вокруг меня.

Он уткнулся лицом в мои волосы, словно пытаясь спрятаться.

— Почему именно ты? — выдохнул он мне в макушку, так тихо, что я не была уверена, действительно ли услышала слова. — Почему это должна была быть ты?

Глава 37

Я проснулась от запаха жареного мяса и поджаренного хлеба, одеяла вокруг меня были холодны и пусты, неподалёку шипел жаркий огонь.

Потребовалось несколько мгновений, прежде чем ко мне вернулись последние двадцать четыре часа.

Птицы. Беллок. Лава и туман. Купание, правда, Дурлейн, и, наконец, моя голова резко поднялась, память наконец соединилась с запахом и звуком и осознанной мыслью: Дурлейн, который спас меня. Дурлейн, который трахал меня почти до смерти. Дурлейн, который прошептал эти зловещие слова в мои волосы в те мгновения, прежде чем я уснула… разве что эту часть я, возможно, выдумала во сне, потому что сейчас он вовсе не напоминал какую-то мрачно измученную душу, сидя у огня возле входа в пещеру и жаря на вилке истекающие соком сосиски.

Чёрт. Сосиски.

Я решила в одно мгновение, что зловещие слова могут подождать.

Только когда я выпуталась из импровизированной постели, я осознала, что всё ещё обнажена — обстоятельство, которое при дневном свете казалось значительно более тревожным, чем это было в снисходительном сиянии огня. Но Дурлейн обернулся прежде, чем я успела потянуться за своей одеждой, и что-то в блеске его глаз подсказывало, что он вовсе не возражает против вида моей покрытой шрамами, отмеченной рунами кожи.

Я мог бы смотреть на тебя днями.

Мне удалось, с усилием, не дёрнуть одеяла вверх и не прикрыться.

— Доброе утро.

— Скорее уж день, — поправил он. Он выразительно кивнул на что-то рядом со мной, затем снова вернулся к своему завтраку. — Не стесняйся.

Это прозвучало довольно загадочно, пока я не обнаружила предмет, на который он указал — его фиолетовый шёлковый халат, сложенный с солдатской точностью рядом с тем местом, где была моя голова. Я хотела возразить, затем поняла, что он, вероятно, предлагает это не из вежливости, и что я рада ещё немного не надевать свою пропитанную дорогой одежду, и начала оборачивать драгоценную ткань вокруг своего тела.

Он был мягким. Он был невесомо лёгким. Я никогда в жизни не носила ничего настолько нелепо роскошного, и чувствовала себя камешком, вставленным в сияющее золотое кольцо.

Взгляд Дурлейна, когда я присоединилась к нему у огня, был совершенно недвусмысленно одобрительным.

Я не имела ни малейшего представления, как это делать, это новое нормальное утро после, как смотреть ему в глаза, как не смотреть на любую другую часть его тела, как сесть рядом с ним, словно я всё ещё не чувствовала его руки и рот на каждом дюйме своей кожи. Он, однако, протянул мне тост и сосиски без малейшего намёка на неловкость и потягивал свой чай без натянутой болтовни, призванной избежать угрозы надвигающегося смущения. Каким-то образом именно это отсутствие отчаянных усилий не позволило тишине стать неловкой, словно между нами прошлой ночью ничего не изменилось, словно мы были просто теми же двумя людьми, выполняющими те же старые ритуалы.

Возможно, у него просто большой опыт в подобных ситуациях, подумала я с неприятным уколом раздражения, вгрызаясь в еду. В конце концов, он принц. Он, вероятно, трахал десятки людей без всяких обязательств, и у меня не было ни единой причины чувствовать желание вонзить Эйваз в каждого из них.