Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

«Не заставляй меня говорить», — сказал он.

С другой стороны, возможно, это касалось его матери. Возможно, он был бы не прочь поговорить обо всём остальном, хотя бы чтобы отогнать воспоминания.

Или, может быть, он просто ждал, когда я усну. Может быть, надеялся, что я предложу сыграть в каретт и обменяться взаимными оскорблениями. Кто знает? Я никогда не умела утешать людей, и что-то подсказывало мне, что Дурлейн умеет утешать себя примерно так же. Слепой ведёт слепого… но ведь я уже упрекала его в недостатке общения. Самое меньшее, что я могла сделать, это спросить.

Я подтянула колени к груди, опустила на них подбородок и осторожно сказала:

— Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Он молчал десять, пятнадцать секунд.

Затем пробормотал с поразительной откровенностью:

— Понятия не имею.

— Да. — Я провела рукой по лицу, чувствуя лишь лёгкую боль в ладони. — Да, я этого и боялась.

— Я даже не знаю, что должен чувствовать.

Его голос звучал отстранённо и странно буднично.

— Шестнадцать лет я гадал, кто он такой, а теперь он мёртв. Ты могла умереть. Я мог потерять второго человека от рук одного и того же чёртового убийцы, и это была бы моя собственная чёртова вина. Я шагнул в Нифльхейм, что обычно очень плохо, а теперь это просто… ещё один пункт в списке. С чего мне вообще начинать?

Я нахмурилась.

— Нифльхейм.

— Да.

Послышался глухой стук — он прислонил голову к стене пещеры.

— Большое, туманное место. Повсюду мёртвые. Возможно, ты о нём слышала.

— Не будь ослом, — нетерпеливо сказала я, что было куда проще, чем проявлять деликатность. — Ты спускался вниз. Как твои шрамы?

— Как обычно, — ответил он, и его тон был ужасающе бесстрастным. — То есть, стрелы в бедре приносили мне больше удовольствия. Почему ты спрашиваешь?

Этого было достаточно.

Вдруг стало немыслимым, что я не подумала об этом раньше.

— Мы принимаем ванну, — сказала я, отталкиваясь от стены. — То есть ты принимаешь ванну, а я, если ты не против, с удовольствием воспользуюсь возможностью оттереть с себя Беллока. Как думаешь, вода и так достаточно тёплая, или стоит воспользоваться магией? Думаю, каунан мог бы подойти, если немного подумать.

Он уставился на меня.

— Ванна, — повторила я, теперь медленнее, потому что в эту игру можно играть вдвоём. — Большая ёмкость с водой. Горячей, если повезёт. Возможно, ты слышал…

— О, да заткнись ты, — резко перебил он, поднимаясь на ноги, не сводя с меня взгляда. — Я вёл себя с тобой как последний ублюдок, Трага. У тебя нет ни единой причины хотеть видеть меня голым где-то рядом с собой, и, на всякий случай, я не настолько отчаянно нуждаюсь в твоей жалости, чтобы я…

— Это не жалость, ты, крысиная задница, — огрызнулась я, а когда он открыл рот, добавила: — Нет, это ты заткнись. Я не предлагаю тебе со мной трахаться, ради всего святого, тебе нужна ванна, так что полезай в эту чёртову ванну, а потом, пожалуйста, можешь объяснить мне своё отвратительное поведение. После того как разберёшься с этими проклятыми шрамами.

Он уставился на меня.

Я ответила тем же, уничтожающим взглядом.

— Чёртовы огни, — процедил он сквозь зубы и начал расстёгивать рубашку.

Глава 36

Я, разумеется, не смотрела.

Не намеренно, по крайней мере. Ванна или нет, но он и правда повёл себя со мной как законченный ублюдок. Ему только что пришлось заново пережить, вероятно, один из худших дней своей жизни, даже если он, казалось, был полон решимости это отрицать; пока я не разобралась, что с этим делать, таращиться на его обнажённое тело казалось и невежливым, и довольно неловким.

И всё же было почти невозможно не ловить краем глаза, как он раздевается — длинные, жилистые конечности, свитые, стройные мышцы. Эти проклятые шрамы, разбросанные по его рукам и торсу, отражающие золотое сияние огня, когда он подошёл к краю чаши и опустился там на колени.

— Достаточно тёплая? — спросила я, нарочито занявшись в другой стороне поисками наших полотенец.

— Вполне. — Раздался тихий всплеск, когда он скользнул в воду. — Почти так, словно кто-то недавно довёл до извержения вулкан неподалёку.

Я фыркнула, невольно рассмеявшись, и швырнула первое полотенце в сторону бассейна. Его взгляд покалывал мне затылок, пока я продолжала рыться в следующей сумке, но он не заговорил, пока я снова не повернулась к нему, стараясь не опускать глаза ниже. Над водой виднелись только его голова и плечи. Всё остальное…

Мне, пожалуй, не стоит думать обо всём остальном.

— Если ты… — его голос был чуть сдавленным, когда он откинулся к дальней стороне чаши, и пар заклубился вокруг него. — Если ты захочешь помыться, можешь зайти, конечно. С радостью отвернусь, если тебе так будет удобнее.

Да, пожалуйста, — должна была сказать я.

Как это заботливо с твоей стороны, — должна была сказать я.

Но вместо этого…

Вместо этого я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него — впервые с тех пор, как мы вернулись в пещеру. Увидела напряжение в его челюсти, выжженно-фиолетовый оттенок его волос. Повязку на глазу, которую он не снимал даже в воде, скрывающую шрам под ней. И больше всего — выражение, тлевшее в его оставшемся глазу: тьма, наполовину предупреждение держаться от него подальше к чёрту, наполовину — мольба подойти ближе, ближе, ближе.

Сегодня ночью он рискнул собственной жизнью, чтобы спасти мою. Это было неоспоримой правдой. Он вернул мои ножи. Он назвал меня женщиной, под чьими сапогами Беллок недостоин даже ползать.

Он также изо всех сил старался ранить меня, когда я слишком приблизилась к тому, чтобы начать его любить, но, учитывая всё, я начала подозревать, что это могло быть ложью.

Я медленно сказала:

— А что бы предпочёл ты?

Он напрягся.

— Трага.

— Это вопрос. Не просьба. — Я опустилась на колени и развязала сапоги, отшвырнула их в сторону, следом отправила носки. Снимая ножи, добавила: — Скажи мне провалиться к чёрту, если ты и правда так чувствуешь, но не смей лгать, чтобы защитить меня от самой себя. Ты должен быть лучше этого.

Он не сказал ни слова, пока я аккуратно убирала ножи в безопасный угол пещеры. Не сказал ни слова, пока я стянула через голову свою испорченную тунику и бросила её на пол, затем принялась распутывать волосы, перепачканные грязью и пеплом. Но когда я, спустя целую вечность, встряхнула пряди и подняла взгляд, он не пошевелился. Он не отвёл глаза.

Я ждала.

— Можешь с тем же успехом сказать мне провалиться к чёрту, — произнёс он, и голос его был чуть хриплым. — Но если ты настаиваешь на правде — я мог бы смотреть на тебя днями и всё равно не насмотреться.

Мурашки побежали по моей шее, по рукам.

Я опустила руки, не сказав ни слова, и начала снимать брюки.

Моя одежда была разорвана и заляпана грязью. Я уже долго была в пути; от меня, вероятно, пахло потом, лошадью и смертельным страхом. Но тяжесть единственного глаза, отливающего фиолетом, следовала за каждым моим движением, пока я обнажала свои худые, иссечённые шрамами ноги, и под этим пьянящим вниманием мне не было дела до того, чтобы съёживаться. Мне не было дела до того, чтобы прятаться.

Я вышагнула из брюк и нижнего белья. Скомкала нижнюю рубашку. Стянула белое льняное полотно через голову.

Стояла.

Обнажённая.

И всё же Дурлейн продолжал смотреть на меня.

Ни один из нас не говорил, пока я опускалась в чашу — горячая вода омывала мои икры, бёдра, ягодицы. Но его глаз следил за каждым моим движением, впитывал каждый грязный, жилистый дюйм меня… и когда я закончила умываться, промыла волосы и, наконец, устроилась у гладкой стены пещеры и встретила его взгляд, я знала — он видит вопрос на моём лице.

— Ещё правды? — сказал он, и в голосе его звучала покорность.

— Да. — Я глубоко вдохнула, втягивая в лёгкие тёплый пар. — И без попыток защитить меня.