Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
Чуть позже ко мне подсаживается Аполлон, устроив между нами тарелку с двумя маффинами.
— Так и будешь тут торчать, пока они не вернутся? — спрашивает он.
Я перевожу на него взгляд. — Хочу дождаться. А ты?
Он сидит неподвижно, подставив мне свой профиль. — Жду тебя.
Какое-то время мы молчим. Ни в доме, ни на улице не слышно ни звука. Тогда я решаю хоть как-то переключить регистр.
— Ну так значит, ты знатно погонял лысого прямо на глазах у агента Лиакос.
Я застаю его врасплох настолько, что он резко дергает головой и округляет глаза. Слюна попадает ему не в то горло, и он принимается так неистово кашлять, что мне приходится похлопать его по спине.
— Ну ты и дебил, — бросает он, отпихивая мою руку.
— А ты подрочил перед агентом Лиакос, которую так усердно изображаешь, что терпеть не можешь.
— Я не знал, что она там подглядывает, — шипит он.
— Всё ты знал, не свисти.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Если не признаешься, это будет первое, что я выложу Хайдесу и остальным, как только мы вернемся в Йель, — угрожаю я.
Даже когда он симулировал самоубийство перед игрой в лабиринте, я не видел на его лице такого ужаса, как сейчас. Я умудрился напугать Аполлона Лайвли сильнее, чем сама смерть.
— Ладно, признаю. Теперь ты заткнешься?
Я покатываюсь со смеху. — О нет, Полло, я только вошел во вкус!
Его рука мгновенно цапает маффин и, прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, со всего размаху впечатывает его мне в рот. Я вынужден пошире распахнуть губы, чтобы выпечка не развалилась, и брат пользуется этим, заталкивая кекс поглубже.
— Завали хавальник, кретин.
— Ммм-пф!
Мне требуется несколько секунд, чтобы прожевать этот снаряд.
— Так вот, возвращаясь к теме рукоблудия…
Он закрывает лицо руками. — Боже, Гермес. Пожалуйста, дай мне передышку. Я не хочу об этом говорить. Это была минутная слабость, такое и со мной случается, знаешь ли? Да, я могу быть заносчивым придурком, асоциальным, робким и скрытным типом, который краснеет, если слишком долго смотреть ему в глаза… но и у меня бывают моменты, когда мозг просто отключается. Я совершил ошибку.
Я киваю: — Ошибку ты совершаешь прямо сейчас, упуская эту чертову золотую медаль в лице Лав Лиакос.
Аполлон не отвечает, уставившись в пустоту прямо перед собой. Я шутливо толкаю его в плечо. — Ладно, можно мне сказать тебе одну самую последнюю вещь? — предлагаю я.
Он вздыхает: — Ты всё равно её скажешь, даже если я отвечу «нет».
Я ухмыляюсь: — Точно.
— Валяй.
— Ты думаешь, что тебя никто и никогда не выберет, что ты обречен никогда не найти любовь и ни для кого не стать окончательным, осознанным выбором. Но это лишь потому, что ты в упор не замечаешь, сколько раз Лав выбирает именно тебя. Даже в самых мелких, банальных жестах, которые поверхностный взгляд никогда не уловит. Часто этого не осознает даже она сама. — Я не выдерживаю и смеюсь: — На самом деле нет такого, что тебя никто не выбирает. Это ты сам всех отталкиваешь и ведешь себя как законченный козел.
— Я… — Я уже слышу этот его протестующий тон, готовность спорить и отрицать чистую и простую правду.
— Вытащи уже лом из задницы и воткни его в землю у дороги — там от него будет больше проку, чем если он останется похороненным между твоих булок.
Огромные зеленые глаза Аполлона утыкаются в мои. Сначала он выглядит совершенно потрясенным, но затем его губы подрагивают и складываются в улыбку. Спустя мгновение он уже хохочет от души, откинув голову к стене, а его грудная клетка ходит ходуном. Его смех заражает и меня. Приятно видеть его смеющимся, он ведь почти никогда этого не делает, несмотря на то, что у него такой веселый брат, как я.
Я жду, пока у него пройдет этот приступ хохота и он смахнет случайную слезинку, вырвавшуюся из-под контроля. Чуть успокоившись, он медленно снова становится серьезным. — Я едва не повесил её, Герм. Я никогда ей не понравлюсь, — шепчет он.
— Сплошные отмазки, — отмахиваюсь я. Разговаривать с Аполлоном о чувствах — это сложнее, чем обсуждать секс со священником.
— Серьезно, я паршиво с ней обходился. Я не знаю, что ты там видишь между нами, но у тебя галлюцинации.
— Намного проще пойти на попятную под предлогом, что она тебя точно ненавидит, чем попытаться довериться и сделать шаг вперед. Вот она, твоя трусость, брат. — Чтобы смягчить резкость слов, я накрываю его ладонь своей и крепко сжимаю: — Доверие к людям — это чертов прыжок в пустоту со стоэтажного небоскреба, но ты не можешь вечно избегать его только потому, что боишься обжечься.
Ему никогда не было легко. Он был тем самым одиноким ребенком в детском доме, который ни с кем не разговаривал. Он был неразговорчивым и замкнутым приемным сыном Кроноса Лайвли — нам потребовалась куча времени, чтобы вытянуть из него хотя бы пять слов подряд. Он был тем мальчиком, который в начальной школе вечно рисовал один в углу, и тем, над кем издевались в средних классах. Студентом, на которого все косились в старшей школе, и бедным лузером, у которого его брат Хайдес умудрился увести двух девчонок в университете. Над ним смеялись из-за длинных волос, над ним смеялись из-за того, что он говорил очень медленно и, казалось, тратил вдвое больше времени на обдумывание ответа даже на самые банальные вопросы.
— Тебе не стоит думать обо мне, — нарушает он тишину. — Ты здесь главный герой. Сосредоточься на своей собственной истории. Разве не этого ты всегда хотел?
— Я всегда хотел быть главным героем красивой истории, — соглашаюсь я. — А не этой драмы, в которой я застрял уже несколько месяцев. Я вообще-то не подписывался на то, чтобы загреметь в тюрягу и сидеть на шестимесячном сексуальном голодном пайке.
Он издает слабый смешок: — Перестань вмешиваться в чужие сюжеты и иди забирай свой эпический финал.
Эпический финал. Ну да. Я уже начинаю сомневаться, что он мне вообще сужден. — А ты, Аполлон? Разве ты не хочешь красивый финал?
— Мне действительно трудно доверять людям, которые не являются вами.
— Я понимаю. Tha mátheis. Éna víma ti forá. — «Ты научишься. Шаг за шагом», по-гречески.
Он улыбается, и на его щеках снова проступают ямочки: — Éna víma ti forá.
Я снова сползаю спиной по стене, устраиваюсь поудобнее и доедаю оставшийся маффин. Аполлон молчит, я тоже. В этой гробовой тишине я, должно быть, засыпаю — без понятия, сколько времени проходит, может, полчаса, а может, и несколько часов. Но стоит мне услышать шуршание шин по гравию, как я мгновенно вскакиваю на ноги. На подъездную дорожку дома въезжают машины. Машины ФБР, в которых сидят Локи и Лав.
Аполлон тоже поднимается, и мы замираем у входа. Он пристально смотрит на меня, а я избегаю его взгляда. — Ну и? Ты просидел здесь три часа на полу в ожидании, а теперь, когда они приехали, даже не выйдешь навстречу?
Я жму плечами: — Не могу же я выглядеть как законченный отчаявшийся бедолага…
В паре шагов от двери доносится голос: —…Тише, помедленнее, аккуратнее, парни. Я сам открою.
Ручка опускается. Первым на пороге появляется Тимос, поддерживающий Локи. Следом за ним идет Лав. Агенты ФБР остаются снаружи, обмениваясь знаками с коллегами. — Вряд ли это потребуется, но если вам всё же понадобится медицинская помощь… — предлагает мужчина лет пятидесяти.
— Спасибо, — сухо отрезает Лав. — Мы сами справимся.
У Локи полуприкрыты глаза, но, кажется, идти сам он способен без особых усилий. Его белая майка перепачкана землей, волосы взъерошены, а лицо — сплошное месиво. Рассеченная скула, рана на лбу и так жестоко разбитая губа, что меня подкатывает дурнота. И во всем этом виноват только я. Мой дед отыгрался на нем исключительно ради того, чтобы заставить меня страдать.
— Ты на ногах держаться можешь? — спрашивает его Тим, становясь прямо перед ним, чтобы тот мог читать по губам. Локи кивает, вид у него почти раздраженный.
— Нужно обработать тебе раны. Садись на диван, — приказывает Лав.
