Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден
— Нет, Лютик. Далеко не лучший. Это была твоя бабушка, да упокоит Господь ее душу. Твоя бабушка и наша милая девочка.
Он почти никогда не говорил ни об одной из них. Только когда появлялся бурбон и начинал играть Колтрейн, и даже тогда — это были одни и те же истории: как его дочь научилась ездить на велосипеде; как в маленькой берлинской церкви его жена шла к алтарю в одолженном платье и с закрученными в бигуди волосами.
— Идеальны, — называл он их, и действительно так считал.
Я всегда задавалась вопросом, подумает ли кто-нибудь когда-нибудь так обо мне.
Мне почти показалось, что Нэш — подумал бы.
Коробки были сложены друг на друга, настолько плотно в моей машине, насколько это вообще было возможно, с одеялами и пледами, заткнутыми между ними и сиденьями, пока я заталкивала внутрь свои вещи. Решение уехать пришло после того, как мама пообещала освободить старый коттедж на озере Уинфред. Там будет теплее, теплее, чем в городе. Я никогда не любила зимы в Нью-Йорке. Что-то в костях заставляло меня тянуться к озеру и к тишине коттеджа, о котором никто не знал.
— Ты можешь жить там сколько захочешь, милая, — в маминой речи повисла пауза, которая выдала ее тревогу. — Но почему ты хочешь оставить ту квартиру в городе? Я думала, тебе нравится Бруклин. Думала, у тебя хорошо идут дела с твоей палаткой на фермерском рынке, и такую арендную плату ты больше никогда не найдешь, ты же знаешь.
Если бы я сказала ей правду, мне пришлось бы часами сидеть на телефоне, убеждая маму, что мое сердце не разбито настолько сильно, как кажется. Мне пришлось бы солгать ей и сказать, что Нэш не причинил мне боли, что все, что я чувствовала между нами, было односторонним и глупым.
— Просто хочется сменить обстановку, — сказала я ей, зная, что она уловит интонацию, что услышит маленькую ложь за приподнятым, нарочито бодрым тоном.
— Уиллоу…
— Мам, — на этот раз я подняла голос еще выше и рассмеялась. — Лучше расскажи мне про поездку в Коста-Рику этой весной.
Она рассказала. Моя мама минут двадцать говорила о группе подростков, которых они с папой собирались везти с собой, чтобы помогать строить колодцы в самой гуще джунглей, а я тем временем запихивала одежду, посуду и книги в коробки. Я уже планировала уехать из Бруклина, потому что оставаться здесь было слишком больно. Мало того, что сны поглощали меня, они не давали мне спать. Они нарушали мой сон и ослабляли мою ауру. Я чувствовала их тяжесть на своей коже. Как синяк, покрывающий все мое тело.
Эти воспоминания пропитали мой разум, как масло, — липли и не отпускали, пока не оставалось лишь видение Сьюки, держащей веревку, и тот ужас, который я испытала, страх на ее прекрасном лице, когда она смотрела вниз, на меня. Я все еще чувствовала запах густого дыма, душившего меня, все еще слышала молитвы Сильва, которые он повторял снова и снова. А потом она упала, и часть меня, часть Дэмпси, умерла. Я почувствовала, как она ускользает, словно вторая кожа. Я чувствовала, как она уходит, и знала, что она не вернется.
А Райли… боже мой. Ее мир ускользал и исчезал, как мягкая тяжесть младенца на ее груди. Теплое прикосновение сладкого поцелуя Айзека к ней… к моим губам.
— Боже…
Сейчас было не время думать об этом. Не тогда, когда такси сновали по улицам, а строительная бригада приближалась к нашему дому, из их грузовика клубами вырывался горячий дым от смолы, и его запах вызывал у меня легкую тошноту. В любом случае, у меня было много дел, и завтра предстояло проехать много миль, прежде чем я доберусь до озера Уинфред.
Я провела тыльной стороной ладони по глазам, чтобы вытереть слезы, и подняла еще одну коробку, заталкивая ее между тремя рамками и старым проигрывателем моего отца. Это была древняя вещь, которую дедушка Райан, отец моего отца, подарил ему, и я была уверена, что он получил ее от своего отца, моего прадеда О'Брайанта. Когда я нашла его после смерти дедушки Райана, он уже много лет был сломан, и отец захотел, чтобы он достался мне.
— Семейная реликвия, — пошутил отец, передавая его мне вместе со старыми винилами Фэтса Домино и Мадди Уотерса. — Пользуйся с умом, — сказал он мне.
Теперь этот проигрыватель лежал на полу моей машины, готовый отправиться со мной в коттедж. Там не будет соседей, которых могла бы потревожить моя музыка, и, если Бог будет милостив, не будет и воспоминаний, что станут меня преследовать.
— Куда их положить? — спросил грузчик, кивнув на лампы, которые держал в руках.
— Их можно в фургон. Они поедут на склад.
Не было нужды везти их с собой в коттедж, мама наверняка уже позаботилась о том, чтобы там было все необходимое: еда, посуда, туалетные принадлежности, не говоря уже о лампах. Остальные мои вещи отправятся на склад в городе. Ковры и гобелены, многие книги, большая часть кухонной утвари — все это останется там, забытое, пока я не залечу свои раны в течение необходимого времени и не решу, где начну все сначала.
Я захлопнула багажник машины и открыла дверь со стороны пассажира, отодвигая сиденье назад, чтобы нащупать телефон. Локоть толкнулся обо что-то, что я приняла за шкатулку для украшений, но это оказался небольшой деревянный ящик, который родители привезли мне всего неделю назад.
Защелка была золотой, а по бокам и на углах шел тяжелый узорчатый инкрустированный орнамент. Судя по всему — флер-де-лис, поблекшие от времени. Открыв его, я почувствовала мягкую ткань, которой он был выстлан, узор шелка и плотные нити, и задумалась, где дедушка нашел эту вещь и что заставило его хранить ее.
Внутри было с десяток фотографий, некоторые из которых я пролистала в первый вечер, улыбаясь при виде всех этих изображений прадеда и прабабушки Николы, когда они были молоды. Он был так красив, его глаза сияли даже на тусклой черно-белой фотографии. Она никогда не улыбалась так широко, как он, и не смеялась так много, но ее детство и то, что пережила ее семья во время войны, было чем-то, что нелегко забыть.
Среди этих фотографий были и другие, которые я еще не успела просмотреть, а также письма, в основном от двоюродных братьев и сестер моей прабабушки из Польши, написанные после войны. Там были украшения, некоторые из которых сделал дедушка, а другие, судя по всему, были куплены в магазине. На самом дне коробки лежал небольшой дневник. Листая страницы, я заметила даты, некоторые из которых относились еще к концу тридцатых годов, все написанные аккуратным, четким почерком моего прадеда.
Я подумывала пролистать его, несмотря на шум вокруг и суету переезда. Грузчики почти закончили, и еще один тихий голос в моей голове твердил, что нужно просто бросить коробку в фургон, отправить ее вместе с воспоминаниями на склад и попытаться убежать от них, от снов и от Нэша. Я встала, и меня охватила волна эмоций, когда я мельком увидела еще одну фотографию, на этот раз четкую, с улыбающимися лицами. Одно из них я знала. Я видела его раньше, несколько месяцев назад, когда переехала в Бруклин. Он дал мне ключ от квартиры. Он клялся, что я выгляжу точь-в-точь как моя мать…
— Что ты делаешь?
Голос Нэша вырвал меня из оцепенения. Я моргнула и крепко зажмурилась, чтобы снова сфокусироваться, когда он подошел ближе. Поднялся резкий порыв ветра, и запах одеколона Нэша обвил меня, как змея, разжигая чувства, жар и все то, от чего я пыталась уйти с помощью переезда.
— Чего ты хочешь? — спросила я, закрывая дедушкину коробку и засовывая ее под пассажирское сиденье машины. Я буду притворяться, что на меня не влияет тепло его тела, когда он подходит ко мне, и что низкий, глубокий голос, которым он шепчет мое имя, не заставляет мое сердце биться чаще и ладони потеть.
— Уиллоу.
Это прозвучало тихо и сладко, как музыка. Это напомнило мне тот пронзительный миг при смене аккорда, когда саксофонист делает вдох, когда тело замирает, а ожидание обостряет чувства до такой степени, что уже не знаешь, разумно ли ждать следующей ноты.
— Нэш, мне нужно, чтобы ты…
