Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден
— Это ты все устроила, — сказал я ей тогда, с перекошенным лицом, крича на нее. — Ты все это спланировала, да?
— Как, черт возьми, я могла это сделать? — она махнула передо мной фотографией, и я успел увидеть улыбку Сьюки. — Я не сверхъестественное существо, Нэш. Я не могу придумать фотографии девяностолетней давности и не могу заставить нас видеть одни и те же сны!
Но это было нелогично, все это. Это было невозможно. И я знал это, еще до того, как обвинил ее, я знал, что она ничего не сделала. Где-то глубоко, в самом центре моего мозга, жила эта реальность. Она говорила мне, что Уиллоу лишь реагировала. Что она чувствовала все то же, что и я, переживала те же жизни, что и я.
Но как?
Простыни зашуршали, когда я повернулся, вытянув руки над головой, и уставился в пустоту, снова проживая сон о том дне в больнице. Вероятно, о самом худшем дне в жизни Айзека. Он видел, как она дважды моргнула, как ее взгляд задержался на нем, а потом скользнул к их сыну. В ее выражении лица была мягкость, спокойствие, которое приходит, когда ты знаешь, что больше не нужно бороться. Это расслабило напряжение в ее лицевых мышцах и сделало белки глаз ярче. Айзек наблюдал за всем этим, пока Райли не перевела внимание на их мальчика. Он положил ребенка рядом с ней, и она закрыла глаза, ее губы едва заметно шевельнулись, лицо потянулось к мягкому, сладкому запаху кожи новорожденного, словно она знала, даже уходя, что ее ребенок рядом, спит возле нее.
— Моя сладкая, — прошептал он так тихо, что услышать могла только она. — Моя милая девочка. Я люблю тебя, Райли. Всегда буду, — потом Айзек поцеловал ее. Кожа была теплой, но бледной, и с последним хриплым выдохом жизнь покинула ее. — Что мне теперь делать? — спросил он, но она уже ушла — мягкая, как первый поцелуй, горькая, как ливень. Она оставила его, и он не смог удержать ее. Он не смог помешать ей уйти.
Мои веки стали тяжелыми, когда меня снова охватила волна боли. Это чувство было хуже всего. Хуже, чем видеть, как Уиллоу выходит из моей комнаты. Хуже, чем слышать щелчок входной двери, когда она ушла. Хуже, чем видеть ее стоящей слишком близко к другому мужчине в вестибюле, даже несмотря на то, что она клялась, что он всего лишь нанял ее испечь два десятка капкейков на день рождения своей племянницы. Хуже, чем аромат ее жасмина, который с каждым днем все больше выветривался, пока я держался от нее подальше. Хуже, чем выражение ее лица в тот момент, когда я сорвался и ушел, оставив ее на крыше, и она с дрожью в голосе окликнула меня.
Я ударился коленом о тумбочку, когда сел, но не почувствовал этого. Не мог. Моя голова была переполнена Айзеком и Райли, ребенком. Сьюки и Дэмпси и всем этим ужасом. Уиллоу. Тем, насколько тяжелым и густым все это казалось, когда все эти лица теснились у меня в голове.
Когда я ушел от нее два вечера назад, по ее щекам текли слезы.
Я не поверил ей, когда она клялась, что ничего со мной не делала. Нет, я не знал, верю ли ей или нет, но принять ее слова означало бы, что все, во что я верил раньше, было ложью.
Я оставил ее там одну. Потому что был напуган и растерян, я просто ушел…
Айзек отдал бы что угодно, лишь бы удержать Райли рядом с собой. Сьюки сделала бы все, лишь бы не дать дыму и огню забрать ее, чтобы получить свой шанс с Дэмпси.
А я не был готов остановиться и хотя бы допустить мысль, что могу ошибаться, ради того, чтобы удержать Уиллоу рядом со мной? Быть с ней и никогда не хотеть, чтобы она уходила от меня? Да что, черт возьми, со мной не так?
Простыни соскользнули на пол, когда я встал с кровати, и я начал репетировать то, что скажу ей. «Мне жаль» казалось недостаточным, как и «Я могу все объяснить…», потому что ничто не могло загладить то, как я ее бросил.
— Пожалуйста, прости меня, — звучало немного лучше, но даже произнеся это вслух, натягивая рубашку и надевая кеды, я понимал это все равно не то, этого совсем недостаточно. Я бы встал на колени, если бы ей этого хотелось. Я мог не понимать, что происходит, и, несмотря ни на что, все еще не мог уложить в голове прошлые жизни или что-то подобное. Но я хотел ее. Нет, это было больше, чем просто хотеть — я нуждался в ней. Извинений может быть недостаточно, подумал я, выбегая из квартиры и влетая на лестничную клетку, перепрыгивая через ступени по две за раз, но это было все, что у меня осталось. Все остальное я выбросил.
Сколько времени я провел, делая вид, что она меня раздражает? Месяцы? Будто я, мать его, слишком важен, чтобы тратить на нее свое драгоценное время, а потом, когда я наконец-то вытащил голову из собственной задницы, я просто взял и ушел.
Я был полным мудаком, это было очевидно, решил я, когда дошел до ее этажа, обходя двух парней в серых комбинезонах, которые несли коробки к лифту. Эпическим мудаком, который, по всей видимости, умрет в одиночестве.
Дверь в квартиру Уиллоу была открыта, и я проскользнул внутрь, обойдя еще одного типа в комбинезоне, без шеи, державшего в каждой руке по лампе. В груди завязался узел, и чем дальше я заходил в квартиру, тем больше он становился.
Захламленное пространство, которое обычно выглядело как техноколорная мокрая фантазия, было почти пустым. Лишь теперь, когда мебель исчезла, а окна были свободны от занавесок и гобеленов, я заметил, что стены выкрашены в мягкий серый цвет, а пол, обычно скрытый под одеялами и коврами, был из темного дуба. Без Уиллоу, украшавшей этот маленький кусочек мира, он казался безжизненным и скучным. Я мог это понять.
— Эй! — окликнул я, останавливая грузчика, прежде чем он успел нажать кнопку «вниз».
Он остановился, в ответ на мой окрик, подняв подбородок в мою сторону. Стоя рядом с ним, я бы сказал, что его рост был около 170 см, но не выше, и у него были маленькие стеклянные голубые глаза.
— Женщина, которая заказала этот переезд, где она? — спросил я.
Он пожал плечами, не обращая на меня внимания, и локтем нажал кнопку на стене.
— Я просто таскаю коробки и мебель, чувак, — прозвенел звонок, и он зашел в лифт, поправляя лампы. — Снаружи стояла машина рядом с нашим фургоном, но она уже загружена. Думаю, она уже уехала.
Глава 21
Уиллоу
Мой прадед любил рассказывать о старых временах, особенно когда выкуривал слишком много сигар и перебирал с бурбоном.
— Все уже не так, Лютик. Совсем не так, как раньше.
Обычно под «всем» он имел в виду правительство и тот бардак, который, по его мнению, устраивали политики. Но мой прадед не был типичным сварливым стариком. Он не сокрушался о мире потому, что скучал по прошлому. Он злился потому, что мы, по его мнению, мы все еще не смогли наладить свою жизнь.
— Двести лет, и всего один чернокожий президент, и все еще, спустя столько времени, ни одной женщины. Если бы все было по-моему…
Он мог говорить часами, а потом, когда стихал, когда огонь внутри него гас, он иногда начинал говорить о том, что обычно держал глубоко в себе. Мой прадед был последним. После него на отцовской стороне семьи не осталось бы больше ни дедушек, ни бабушек. Он это знал. И часто за это извинялся.
— Ни один мужчина не должен хоронить своих детей или свою жену, Лютик, а мне пришлось сделать это не раз.
В такие вечера он становился тихим, и гнев с одиночеством внутри него проносились, как ураган. В такие ночи он включал Колтрейна на полную громкость и рассказывал мне о своем детстве.
— Никто не должен жить так, как заставили жить меня. Я бы не пожелал этого даже своему злейшему врагу, а их у меня было предостаточно, cher.
Это вырывалось наружу, когда он много пил, скрытые французские слова, которые он никогда не использовал на трезвую голову. Детство в Новом Орлеане что-то с ним сделало, но так и не отпустило его полностью. Так уж устроен мир, думала я. Мы никогда не теряем себя полностью.
— Кто был твоим врагом, дедушка? — спросила я его тогда, не понимая, как этот мягкий, добрый старик вообще мог кого-то вывести из себя. — Ты же самый лучший из всех.
